![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
hygiyСтук сердца в ночи
Если вы возьмёте Норвегию, помнёте слегка, вытряхните оттуда всех лосей и северных оленей, швырнёте её на десять тысяч миль вокруг глобуса и наполните птицами, то зря потратите время, потому что, очень похоже, кто-то уже так сделал до вас.
Фьордленд, обширный участок гористой территории, занимающий юго-запад Южного острова Новой Зеландии, — одно из самых потрясающих мест на белом свете; первое, что хочется сделать, встав на вершине утёса и обозревая всё это, — просто начать аплодировать.
Бесподобно. Повергает в трепет. Земля согнута, скручена и изломана в таких масштабах, что мозг дрожит и поёт внутри черепа только от попыток осознать, на что же такое он смотрит. Горы и облака, беспорядочно наваленные на вершинах друг у друга, гигантские реки льда, пробивающие себе путь сквозь ущелья миллиметр за миллиметром, водопады, грохочущие вниз, в узкие зелёные долины, — всё так сильно сверкает в волшебном чистом свете Новой Зеландии, что глазам, привыкшим к закопчённому воздуху большей части западного мира, оно кажется слишком ярким, чтобы быть настоящим.
Когда капитан Кук в 1773 смотрел сюда с моря, он записал: «Во внутренней части страны пики гор так тесно собраны вместе, что вряд ли возможно наличие между ними долин». Огромные извилистые долины были прорезаны ледниками за миллионы лет, и многие из них затоплены морем на мили вглубь острова.
Некоторые утёсы в сотни футов высотой отвесно обрываются в воду и отвесно продолжаются на сотни футов уже под поверхностью. Такое впечатление, что работа всё ещё идёт. Несмотря на то что по ним безжалостно хлещет дождь и ветер, они острые и зазубренные в своей грандиозности.
Значительная часть территории всё ещё не исследована на нижнем уровне. Дороги, доходящие до национального парка Фьордленд, быстро сходят на нет в предгорьях, и большинство посещающих туристов исследует только ближайшие окрестности. Некоторые нацепляют рюкзаки и забираются подальше вглубь, и очень-очень немногие опытные туристы пытаются пробраться поближе к самому сердцу. Когда смотришь на зазубренные громады и невообразимо глубокие ущелья, сама мысль о том, чтобы пересечь всё это пешком, кажется смехотворной; наиболее серьёзные исследования небольших изолированных участков были сделаны при помощи вертолёта — и именно так мы поступили.
Нам сказали, что Билл Блэк — один из самых опытных пилотов вертолёта в мире, и ему таким быть необходимо. Он сидит сгорбившись над своим рычагом управления, как полноватый старый скряга, жуёт жвачку, медленно и беспрерывно, и в это время направляет вертолёт прямиком в отвесный утёс, чтобы посмотреть, закричите вы или нет. Когда вертолёт уже вот-вот разобьётся о скалу, восходящий поток подхватывает его и невозможным образом выдувает наверх и через гребень, который с другой стороны снова отвесно обрывается, оставляя нас болтаться над бездной. Долина под нами кренится и уносится прочь тошнотворным образом, и мы падаем на несколько футов, крутимся, чтобы встретиться с новым ущельем, как будто великан играет нами, привязав к концу гигантской резинки. Вертолёт опускает нос и, гудя, прокладывает путь вдоль стены ущелья. Мы пугаем пару птиц, которые бросаются в воздух впереди нас и летят, быстро и резко махая крыльями. Марк тут же вылавливает из-под сиденья свой бинокль. «Кеа!» — говорит он. Я киваю, но совсем чуть-чуть. Моей голове сейчас и так хватает противоестественных движений.
— Это горные попугаи, — говорит Марк. — Очень умные птицы с длинными загнутыми клювами. Они могут дворники от машин оторвать и частенько так делают.
Меня всегда поражала скорость, с которой Марк способен опознать птиц, видя их впервые, даже когда они всего лишь точки на расстоянии.
— Они машут крыльями очень характерно, — объясняет он. — Но было бы ещё проще их узнать, если б мы не были в вертолёте. Здесь слишком шумно. Это одна из тех птиц, которая очень кстати выкрикивает своё имя, когда летит. Кеа! Кеа! Кеа! Орнитологи-любители в восторге. Вот бы певчий сверчок выучил такой же фокус[19]. Было бы куда проще отличить его от других певчих птиц.
Он следит за ними ещё несколько секунд, пока они не скрываются из виду за большим выступом. Он опускает бинокль. Мы прилетели сюда не из-за кеа.
— Интересные птицы, хотя у них есть довольно странные привычки. Они очень привередливы по поводу дизайна своих гнёзд. Как-то было обнаружено гнездо кеа, птицы начали строить его в 1958. В 1965 они всё ещё не могли с ним разобраться, добавляли какие-то части, но пока так и не вселились. Немного на тебя похожи в этом плане.
Когда мы достигаем конца узкого ущелья, мы ненадолго зависаем в нескольких ярдах от водопада, который грохочет по склонам, наполняя реку в сотнях футах под нами. Мы рассматриваем его из нашего летающего стеклянного пузыря, и я внезапно ощущаю себя пришельцем с другой планеты, спустившимся с небес, чтобы изучить незначительные детали чужого мира. И ещё меня мутит, но я решаю эту информацию держать при себе.
Слегка пожав плечами, Билл направляет вертолёт вверх из ущелья, обратно в открытый воздух. Необъятность массивов скал и пространство, легко крутящееся вокруг, постоянно перегружают графический процессор в мозгу. А затем, как раз когда вы решили, что увидели уже все чудеса этого мира, вы огибаете пик — и вдруг всё как будто заново начинается, но на сей раз под наркотиками.
Мы скользим над верхушками ледников. Внезапная вспышка света на мгновение ослепляет, но затем свет срастается в твёрдые формы, и это как будто формы из снов. Огромные неустойчивые башни напоминают изогнутые торсы великанов; гигантские вылепленные пещеры и арки; то тут, то там расколотые и вывернутые остатки чего-то вроде готических соборов, которые уронили с большой высоты, — но всё из снега и льда. Как будто призраки Сальвадора Дали и Генри Мура явились сюда ночью поиграть со стихиями.
У меня возникает инстинктивная реакция западного человека, когда он сталкивается с чем-то возвышенным и непостижимым: я хватаю камеру и начинаю фотографировать. Я думаю, будет проще со всем этим справиться, когда оно станет размером в два квадратных дюйма на подсвеченном негативе и стул не будет пытаться швырять меня по всей комнате.
Гейнор, наш радиопродюсер, суёт ко мне микрофон и просит описать окружающее.
— Что? — говорю я и невнятно болтаю.
— Ещё, — говорит она, — ещё!
Я невнятно болтаю ещё. Лопасти вертолёта вращаются в дюймах от ледяной башни.
Гейнор вздыхает. «Ну, наверно, можно будет потом как-нибудь отредактировать», — говорит она и останавливает запись.
Мы совершаем ещё один вираж, переворачивающий мозг, вокруг гигантских ледяных скульптур и затем снова отправляемся вниз, в ущелья, которые теперь кажутся почти как дом родной.
На нашем воздушном судне есть ещё один пассажир — Дон Мёртон, благодушный человек с выражением лица викария, извиняющегося за что-то. Он тихо сидит, иногда поправляет очки на носу и бормочет «да, о да» сам себе, как будто всё происходящее подтверждает то, что он давно уже смутно подозревал. Вообще-то, эту местность он знает очень хорошо. Он работает в новозеландском министерстве охраны природы, и он, вероятно, сделал больше, чем кто-либо другой, для защиты новозеландских птиц, находящихся под угрозой.
Мы снова летим очень близко к скалистой стене ущелья, под нами — отвесный обрыв в сотни футов, и я заметил, что мы следуем вдоль узкой, длинной тропы, проложенной по невозможно узкому уступу, который постепенно повышается к отрогу, обрамляющему широкий изгиб долины. Я мучаюсь от жуткого головокружения.
Во мне росту шесть футов пять дюймов, и меня иногда подташнивает, даже когда я просто на ноги встаю, и от одного вида этой тропы у меня начинаются мрачные, дурманящие кошмары.
— Мы частенько тут ходили, — бормочет Дон, наклоняясь вперёд и показывая на тропу.
Я смотрю на него с изумлением, а потом снова на ужасающую тропу. Мы парим сейчас всего в нескольких футах от неё, и глухой рокот лопастей отражается от стены ущелья обратно к нам. Тропа едва ли два фута шириной, заросшая травой и скользкая.
— Да, пожалуй, она немного крутая, — говорит Дон с ласковым смехом, словно это единственная причина, по которой они не катались по ней на велосипедах.
— Там, на вершине хребта впереди, есть система тропы и чаши. Хотите взглянуть?
Мы нервно киваем, и Билл летит дальше.
Я и раньше слышал, как зоологи Новой Зеландии перебрасывались термином «система тропы и чаши», и перебрасывались так небрежно — даже неловко было признаться, что я понятия не имею, о чём они говорят. Я решил начать с исходного тезиса, что это имеет какое-то отношение к спутниковым тарелкам, и постепенно двигаться оттуда. Результатом чего стало состояние полнейшего недоумения, длившееся около двух дней, потом я наконец набрался смелости и признался в своём невежестве.
Система тропы и чаши никакого отношения не имеет к спутниковым тарелкам. Но однако кое-что общее есть: и то и другое можно найти на высоких открытых местах. Это довольно странное название для чрезвычайно странного явления. Система тропы и чаши выглядит не особо впечатляюще, и если вы не новозеландский зоолог, то наверно пройдёте мимо и даже не заметите её; но она — признак одной из самых своеобразных особенностей поведения, встречающихся у животных на земле.
Вертолёт скользит через гребень в открытую долину, поворачивает и снова приближается к гребню с другой стороны, поднимается восходящим потоком, снова слегка поворачивает — и садится.
Мы приземлились.
Несколько мгновений длится изумлённое молчание: мы пытаемся осознать, на что же это такое мы сели. Ширина гребня всего несколько ярдов.
Он обрывается на сотни футов с обеих сторон, и спереди от нас тоже резко понижается.
Билл поворачивается и улыбается нам. «Порядочек», — говорит он. А я-то думал, что так только в Австралии говорят; в подобные моменты лучше отвлечься и подумать о какой-нибудь ерунде.
Нервничая, мы вылезаем, пригибая головы под вращающимися лопастями, и выползаем на гребень. Вокруг выступа раскинулась глубокая изрезанная долина, ныряющая от нас с трёх сторон, очертания её смягчаются на нижних уровнях. Прямо под нами она делает крутой поворот налево и продолжается серией резких зигзагов и складок до Тасманова моря, которое тускло мерцает вдали. Несколько облаков, которые не так уж и высоко над нами, следуют своими кудрявыми тенями за изгибами долины, когда медленно проплывают над ней, что само по себе даёт ясное ощущение масштаба и перспективы.
Когда лопасти вертолёта наконец останавливаются, голоса долины постепенно поднимаются со всех сторон и заполняют тишину: низкий грохот водопадов, далёкий шум моря, шелест ветра в низкорослой траве, кеа, объясняющие друг другу, кто они. Однако есть один звук, который мы не услышим, и мы это знаем — не потому что прибыли в неправильное время суток, а потому что прибыли в неправильный год. Правильных лет больше не будет.
До 1987 Фьордленд был домом одного из самых странных, самых неземных звуков в мире. Тысячи лет в определённый сезон после наступления ночи он разносился через все окрестные дикие пики и долины.
Он был похож на стук сердца — низкая мощная пульсация, которая катилась эхом по тёмным ущельям. Звук очень низкий, некоторые говорят, что сперва ощущают, как он болтается у них в животе, а потом уже распознают сам звук, что-то вроде «уамп», тяжёлого дрожания воздуха. Большинство людей, живущих здесь, никогда его не слышали и никогда не услышат. Это был звук какапо, древнего ночного попугая Новой Зеландии, сидящего на скалистом уступе и призывающего партнёршу.
Из всех существ, которых мы искали в тот год, какапо был, наверно, самым странным и интригующим, а ещё самым редким и трудным для поиска. Когда-то, до того как в Новой Зеландии поселились люди, там жили сотни тысяч какапо. Потом тысячи, потом сотни. Потом их осталось всего сорок… и далее. Считается, что здесь, во Фьордленде, который тысячелетиями был главной цитаделью этих птиц, сейчас не осталось ни одной.
Дон Мёртон знает об этих птицах больше всех в мире, и он отправился с нами отчасти в качестве гида, но также и потому, что полёт во Фьордленд даёт ему возможность ещё раз проверить: действительно ли исчез последний какапо?
***
[19] Певчий сверчок (Helopsaltes certhiola) — птица из семейства сверчковых. В Великобритании они не живут, но иногда залетают. Ввиду особенностей их поведения, наблюдать за ними довольно сложно. Для британских орнитологов-любителей увидеть эту птицу в природе считается большой удачей — Марк шутит по этому поводу.
Всякое полезное:
Фьордленд на гугломэпсах
Невнятная болтовня Дугласа Адамса в вертолёте, если кому интересно, тут
Дон Мёртон на Википедии (англ.)
Отблагодарить переводчика можно посредством перечисления ему посильной суммы на карту Сбера 4817 7602 0663 3418.
Продолжение следует.
Если вы возьмёте Норвегию, помнёте слегка, вытряхните оттуда всех лосей и северных оленей, швырнёте её на десять тысяч миль вокруг глобуса и наполните птицами, то зря потратите время, потому что, очень похоже, кто-то уже так сделал до вас.
Фьордленд, обширный участок гористой территории, занимающий юго-запад Южного острова Новой Зеландии, — одно из самых потрясающих мест на белом свете; первое, что хочется сделать, встав на вершине утёса и обозревая всё это, — просто начать аплодировать.
Бесподобно. Повергает в трепет. Земля согнута, скручена и изломана в таких масштабах, что мозг дрожит и поёт внутри черепа только от попыток осознать, на что же такое он смотрит. Горы и облака, беспорядочно наваленные на вершинах друг у друга, гигантские реки льда, пробивающие себе путь сквозь ущелья миллиметр за миллиметром, водопады, грохочущие вниз, в узкие зелёные долины, — всё так сильно сверкает в волшебном чистом свете Новой Зеландии, что глазам, привыкшим к закопчённому воздуху большей части западного мира, оно кажется слишком ярким, чтобы быть настоящим.
Когда капитан Кук в 1773 смотрел сюда с моря, он записал: «Во внутренней части страны пики гор так тесно собраны вместе, что вряд ли возможно наличие между ними долин». Огромные извилистые долины были прорезаны ледниками за миллионы лет, и многие из них затоплены морем на мили вглубь острова.
Некоторые утёсы в сотни футов высотой отвесно обрываются в воду и отвесно продолжаются на сотни футов уже под поверхностью. Такое впечатление, что работа всё ещё идёт. Несмотря на то что по ним безжалостно хлещет дождь и ветер, они острые и зазубренные в своей грандиозности.
Значительная часть территории всё ещё не исследована на нижнем уровне. Дороги, доходящие до национального парка Фьордленд, быстро сходят на нет в предгорьях, и большинство посещающих туристов исследует только ближайшие окрестности. Некоторые нацепляют рюкзаки и забираются подальше вглубь, и очень-очень немногие опытные туристы пытаются пробраться поближе к самому сердцу. Когда смотришь на зазубренные громады и невообразимо глубокие ущелья, сама мысль о том, чтобы пересечь всё это пешком, кажется смехотворной; наиболее серьёзные исследования небольших изолированных участков были сделаны при помощи вертолёта — и именно так мы поступили.
Нам сказали, что Билл Блэк — один из самых опытных пилотов вертолёта в мире, и ему таким быть необходимо. Он сидит сгорбившись над своим рычагом управления, как полноватый старый скряга, жуёт жвачку, медленно и беспрерывно, и в это время направляет вертолёт прямиком в отвесный утёс, чтобы посмотреть, закричите вы или нет. Когда вертолёт уже вот-вот разобьётся о скалу, восходящий поток подхватывает его и невозможным образом выдувает наверх и через гребень, который с другой стороны снова отвесно обрывается, оставляя нас болтаться над бездной. Долина под нами кренится и уносится прочь тошнотворным образом, и мы падаем на несколько футов, крутимся, чтобы встретиться с новым ущельем, как будто великан играет нами, привязав к концу гигантской резинки. Вертолёт опускает нос и, гудя, прокладывает путь вдоль стены ущелья. Мы пугаем пару птиц, которые бросаются в воздух впереди нас и летят, быстро и резко махая крыльями. Марк тут же вылавливает из-под сиденья свой бинокль. «Кеа!» — говорит он. Я киваю, но совсем чуть-чуть. Моей голове сейчас и так хватает противоестественных движений.
— Это горные попугаи, — говорит Марк. — Очень умные птицы с длинными загнутыми клювами. Они могут дворники от машин оторвать и частенько так делают.
Меня всегда поражала скорость, с которой Марк способен опознать птиц, видя их впервые, даже когда они всего лишь точки на расстоянии.
— Они машут крыльями очень характерно, — объясняет он. — Но было бы ещё проще их узнать, если б мы не были в вертолёте. Здесь слишком шумно. Это одна из тех птиц, которая очень кстати выкрикивает своё имя, когда летит. Кеа! Кеа! Кеа! Орнитологи-любители в восторге. Вот бы певчий сверчок выучил такой же фокус[19]. Было бы куда проще отличить его от других певчих птиц.
Он следит за ними ещё несколько секунд, пока они не скрываются из виду за большим выступом. Он опускает бинокль. Мы прилетели сюда не из-за кеа.
— Интересные птицы, хотя у них есть довольно странные привычки. Они очень привередливы по поводу дизайна своих гнёзд. Как-то было обнаружено гнездо кеа, птицы начали строить его в 1958. В 1965 они всё ещё не могли с ним разобраться, добавляли какие-то части, но пока так и не вселились. Немного на тебя похожи в этом плане.
Когда мы достигаем конца узкого ущелья, мы ненадолго зависаем в нескольких ярдах от водопада, который грохочет по склонам, наполняя реку в сотнях футах под нами. Мы рассматриваем его из нашего летающего стеклянного пузыря, и я внезапно ощущаю себя пришельцем с другой планеты, спустившимся с небес, чтобы изучить незначительные детали чужого мира. И ещё меня мутит, но я решаю эту информацию держать при себе.
Слегка пожав плечами, Билл направляет вертолёт вверх из ущелья, обратно в открытый воздух. Необъятность массивов скал и пространство, легко крутящееся вокруг, постоянно перегружают графический процессор в мозгу. А затем, как раз когда вы решили, что увидели уже все чудеса этого мира, вы огибаете пик — и вдруг всё как будто заново начинается, но на сей раз под наркотиками.
Мы скользим над верхушками ледников. Внезапная вспышка света на мгновение ослепляет, но затем свет срастается в твёрдые формы, и это как будто формы из снов. Огромные неустойчивые башни напоминают изогнутые торсы великанов; гигантские вылепленные пещеры и арки; то тут, то там расколотые и вывернутые остатки чего-то вроде готических соборов, которые уронили с большой высоты, — но всё из снега и льда. Как будто призраки Сальвадора Дали и Генри Мура явились сюда ночью поиграть со стихиями.
У меня возникает инстинктивная реакция западного человека, когда он сталкивается с чем-то возвышенным и непостижимым: я хватаю камеру и начинаю фотографировать. Я думаю, будет проще со всем этим справиться, когда оно станет размером в два квадратных дюйма на подсвеченном негативе и стул не будет пытаться швырять меня по всей комнате.
Гейнор, наш радиопродюсер, суёт ко мне микрофон и просит описать окружающее.
— Что? — говорю я и невнятно болтаю.
— Ещё, — говорит она, — ещё!
Я невнятно болтаю ещё. Лопасти вертолёта вращаются в дюймах от ледяной башни.
Гейнор вздыхает. «Ну, наверно, можно будет потом как-нибудь отредактировать», — говорит она и останавливает запись.
Мы совершаем ещё один вираж, переворачивающий мозг, вокруг гигантских ледяных скульптур и затем снова отправляемся вниз, в ущелья, которые теперь кажутся почти как дом родной.
На нашем воздушном судне есть ещё один пассажир — Дон Мёртон, благодушный человек с выражением лица викария, извиняющегося за что-то. Он тихо сидит, иногда поправляет очки на носу и бормочет «да, о да» сам себе, как будто всё происходящее подтверждает то, что он давно уже смутно подозревал. Вообще-то, эту местность он знает очень хорошо. Он работает в новозеландском министерстве охраны природы, и он, вероятно, сделал больше, чем кто-либо другой, для защиты новозеландских птиц, находящихся под угрозой.
Мы снова летим очень близко к скалистой стене ущелья, под нами — отвесный обрыв в сотни футов, и я заметил, что мы следуем вдоль узкой, длинной тропы, проложенной по невозможно узкому уступу, который постепенно повышается к отрогу, обрамляющему широкий изгиб долины. Я мучаюсь от жуткого головокружения.
Во мне росту шесть футов пять дюймов, и меня иногда подташнивает, даже когда я просто на ноги встаю, и от одного вида этой тропы у меня начинаются мрачные, дурманящие кошмары.
— Мы частенько тут ходили, — бормочет Дон, наклоняясь вперёд и показывая на тропу.
Я смотрю на него с изумлением, а потом снова на ужасающую тропу. Мы парим сейчас всего в нескольких футах от неё, и глухой рокот лопастей отражается от стены ущелья обратно к нам. Тропа едва ли два фута шириной, заросшая травой и скользкая.
— Да, пожалуй, она немного крутая, — говорит Дон с ласковым смехом, словно это единственная причина, по которой они не катались по ней на велосипедах.
— Там, на вершине хребта впереди, есть система тропы и чаши. Хотите взглянуть?
Мы нервно киваем, и Билл летит дальше.
Я и раньше слышал, как зоологи Новой Зеландии перебрасывались термином «система тропы и чаши», и перебрасывались так небрежно — даже неловко было признаться, что я понятия не имею, о чём они говорят. Я решил начать с исходного тезиса, что это имеет какое-то отношение к спутниковым тарелкам, и постепенно двигаться оттуда. Результатом чего стало состояние полнейшего недоумения, длившееся около двух дней, потом я наконец набрался смелости и признался в своём невежестве.
Система тропы и чаши никакого отношения не имеет к спутниковым тарелкам. Но однако кое-что общее есть: и то и другое можно найти на высоких открытых местах. Это довольно странное название для чрезвычайно странного явления. Система тропы и чаши выглядит не особо впечатляюще, и если вы не новозеландский зоолог, то наверно пройдёте мимо и даже не заметите её; но она — признак одной из самых своеобразных особенностей поведения, встречающихся у животных на земле.
Вертолёт скользит через гребень в открытую долину, поворачивает и снова приближается к гребню с другой стороны, поднимается восходящим потоком, снова слегка поворачивает — и садится.
Мы приземлились.
Несколько мгновений длится изумлённое молчание: мы пытаемся осознать, на что же это такое мы сели. Ширина гребня всего несколько ярдов.
Он обрывается на сотни футов с обеих сторон, и спереди от нас тоже резко понижается.
Билл поворачивается и улыбается нам. «Порядочек», — говорит он. А я-то думал, что так только в Австралии говорят; в подобные моменты лучше отвлечься и подумать о какой-нибудь ерунде.
Нервничая, мы вылезаем, пригибая головы под вращающимися лопастями, и выползаем на гребень. Вокруг выступа раскинулась глубокая изрезанная долина, ныряющая от нас с трёх сторон, очертания её смягчаются на нижних уровнях. Прямо под нами она делает крутой поворот налево и продолжается серией резких зигзагов и складок до Тасманова моря, которое тускло мерцает вдали. Несколько облаков, которые не так уж и высоко над нами, следуют своими кудрявыми тенями за изгибами долины, когда медленно проплывают над ней, что само по себе даёт ясное ощущение масштаба и перспективы.
Когда лопасти вертолёта наконец останавливаются, голоса долины постепенно поднимаются со всех сторон и заполняют тишину: низкий грохот водопадов, далёкий шум моря, шелест ветра в низкорослой траве, кеа, объясняющие друг другу, кто они. Однако есть один звук, который мы не услышим, и мы это знаем — не потому что прибыли в неправильное время суток, а потому что прибыли в неправильный год. Правильных лет больше не будет.
До 1987 Фьордленд был домом одного из самых странных, самых неземных звуков в мире. Тысячи лет в определённый сезон после наступления ночи он разносился через все окрестные дикие пики и долины.
Он был похож на стук сердца — низкая мощная пульсация, которая катилась эхом по тёмным ущельям. Звук очень низкий, некоторые говорят, что сперва ощущают, как он болтается у них в животе, а потом уже распознают сам звук, что-то вроде «уамп», тяжёлого дрожания воздуха. Большинство людей, живущих здесь, никогда его не слышали и никогда не услышат. Это был звук какапо, древнего ночного попугая Новой Зеландии, сидящего на скалистом уступе и призывающего партнёршу.
Из всех существ, которых мы искали в тот год, какапо был, наверно, самым странным и интригующим, а ещё самым редким и трудным для поиска. Когда-то, до того как в Новой Зеландии поселились люди, там жили сотни тысяч какапо. Потом тысячи, потом сотни. Потом их осталось всего сорок… и далее. Считается, что здесь, во Фьордленде, который тысячелетиями был главной цитаделью этих птиц, сейчас не осталось ни одной.
Дон Мёртон знает об этих птицах больше всех в мире, и он отправился с нами отчасти в качестве гида, но также и потому, что полёт во Фьордленд даёт ему возможность ещё раз проверить: действительно ли исчез последний какапо?
***
[19] Певчий сверчок (Helopsaltes certhiola) — птица из семейства сверчковых. В Великобритании они не живут, но иногда залетают. Ввиду особенностей их поведения, наблюдать за ними довольно сложно. Для британских орнитологов-любителей увидеть эту птицу в природе считается большой удачей — Марк шутит по этому поводу.
Всякое полезное:
Фьордленд на гугломэпсах
Невнятная болтовня Дугласа Адамса в вертолёте, если кому интересно, тут
Дон Мёртон на Википедии (англ.)
Отблагодарить переводчика можно посредством перечисления ему посильной суммы на карту Сбера 4817 7602 0663 3418.
Продолжение следует.