![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
hygiyЧарльз подъехал на лендровере вместе с Аннетт Лэнджоу, мы запихнули в машину наше барахло для сегодняшней вылазки и отправились.
Когда мы ещё раз загремели и запрыгали на пути в саванну, глубже в ту местность, где вчера с самолёта видели носорогов, я спросил весьма небрежно, как бы между прочим, просто из интереса: правда или нет, что носороги опасны?
Марк заулыбался и помотал головой. Он сказал, что, чтобы подвергнуться нападению носорога, надо быть очень невезучим человеком. Это показалось мне не вполне прямым ответом на вопрос, но я не настаивал. Я ведь спрашивал всего лишь из праздного любопытства.
Марк сам продолжил:
— На слуху много вранья, — сказал он, — или всё крайне преувеличивается, просто потому, что так звучит более драматично. Меня весьма раздражает, когда люди, чтобы показать, какие они смелые и отважные, делают вид, будто встреченные ими животные были опасны. Что-то вроде рыбацких баек. Многие из ранних исследователей очень сильно всё преувеличивали. В два или в четыре раза удлиняли змей, которых видели. Совершенно безобидные анаконды стали монстрами в шестьдесят футов, которые затаились и ждут, как бы раздавить вас насмерть. Всё это ерунда полная. Но репутация анаконды испорчена навсегда.
— Так носороги совершенно безопасны?
— Ну, более или менее. Я бы слегка беспокоился о чёрных носорогах, если б шёл пешком. У них репутация немотивированных агрессоров, которую они в большей степени сами и заслужили. Один чёрный носорог в Кении как-то застал меня врасплох и серьёзно помял машину моего друга, которую я одолжил на денёк. Он её всего пару недель как приобрёл. А его прошлую машину, которую я одалживал на выходные, прикончил буйвол. Неловко вышло. Ого, у нас что-то есть?
Чарльз остановил лендровер и осматривал горизонт в бинокль.
— Окей, — сказал он, — по-моему, я вижу одного. Милях в двух отсюда.
Мы все посмотрели в бинокли, следуя его указаниям. Ранним утром воздух был всё ещё холодный, и горизонт не искажался маревом от жары. Когда я сообразил, на какую группу деревьев перед кочковатым холмом мы должны были смотреть, а потом слегка влево, а потом немного вперёд, я в итоге обнаружил, что смотрю на нечто, подозрительно напоминающее термитник, выслеживая который мы чуть не умерли два дня назад. Он был совершенно неподвижен.
— Уверен, что это носорог? — спросил я вежливо.
— Ага, — сказал Чарльз. — Железно уверен. Машину оставим здесь. У них очень тонкий слух, и шум лендровера может его спугнуть, если мы ближе подъедем. Прогуляемся.
Все вместе мы взяли фотоаппараты и пошли прогуливаться.
— Тихо, — сказал Чарльз.
Мы стали прогуливаться тише.
Трудно быть тихим, прорываясь сквозь широкую болотистую ложбину, когда твои ботинки и даже колени издают пердящие и рыгающие звуки в грязи. Марк развлекал нас, шепча всякие интересности:
— Вы знаете, — сказал он, — что шистосомоз — второе по распространённости заболевание в мире после кариеса?
— Да неужели? — сказал я.
— Это очень интересно, — сказал Марк. — Шистосомоз получают, когда идут вброд по заражённой воде. Крохотные улитки размножаются в воде, и они являются носителями крохотных паразитических червей, которые цепляются к вашей коже. Когда вода высыхает, они пробуриваются внутрь и атакуют мочевой пузырь и прочие органы. Вы поймёте, что заболели, потому что начнётся сильный жар и понос и ещё вы будете мочиться кровью.
— Мне кажется, нам велено было вести себя потише, — сказал я.
Дойдя до другой стороны ложбины, мы произвели перегруппировку под прикрытием нескольких деревьев; Чарльз проверил направление ветра и выдал дальнейшие инструкции:
— Прежде чем мы туда полезем, вам надо кое-что знать о том, как носороги воспринимают мир, — шептал он. — Они очень мягкие и безобидные существа, несмотря на их размер и рога и всё остальное. Зрение у носорога очень слабое, и на зрение он рассчитывает для получения только самой общей информации. Если он увидит, что к нему приближаются пять животных, таких как мы, то он занервничает и убежит. Так что нам надо идти гуськом. Тогда он подумает, что мы одно животное, и не будет так беспокоиться.
— Довольно большое животное, — сказал я.
— Не имеет значения. Он не боится больших животных, но количество его тревожит. Ещё надо оставаться с подветренной стороны, это значит, что отсюда нам надо будет сделать широкую дугу вокруг него. Обоняние у него чрезвычайно острое. Самое важное чувство. Вся его картина мира состоит из запахов. Он «смотрит» запахами. У него, вообще-то, носовые ходы больше, чем мозг.
Отсюда стало наконец возможно разглядеть это существо невооружённым глазом. Мы были немного дальше чем в полумиле от него. Носорог стоял на открытой местности и иногда, когда замирал, напоминал большой скальный выступ. Время от времени его длинная покатая голова мягко колебалась из стороны в сторону, а рога покачивались вверх и вниз, когда он, кротко и безобидно, щипал траву. Это был не термитник.
Мы снова двинулись, очень тихо, то и дело останавливаясь, уклоняясь и смещаясь, чтобы остаться по ветру от него, в то время как ветер, которому было всё равно куда дуть, тоже постоянно менял направление. Наконец мы добрались до ещё одной маленькой группы деревьев примерно в ста ярдах от носорога, которого, судя по всему, пока не беспокоило наше приближение. Но уже отсюда между нами и им было только открытое пространство. Мы остались там на несколько минут рассмотреть и сфотографировать его. Если дальнейшее приближение его спугнёт, то это была наша последняя возможность. Животное было слегка развёрнуто от нас, и оно продолжало нежно щипать траву. Наконец ветер подул в нужную нам сторону и, нервничая, тихо, мы снова отправились.
Было слегка похоже на игру, в которую мы играли детьми, где одна из нас стоит лицом к стене, а остальные пытаются подкрасться сзади и дотронуться до неё. Иногда она неожиданно поворачивается, и все, кого она увидит двигающимися, должны отойти назад и начать всё сначала. Обычно у неё нет возможности проткнуть трёхфутовым рогом всех, кто ей не нравится, но в остальном было то же самое.
Это животное, конечно, травоядное. Естественно, оно пасётся. Чем ближе мы подкрадывались к нему и чем большим чудищем оно вырастало перед нами, тем большим несоответствием выглядело его безобидное занятие. Как будто смотришь на экскаватор JCB, который решил потихоньку прополоть сорняки на огороде.
Когда мы были ярдах в сорока, носорог внезапно прекратил есть и поднял голову. Он медленно повернулся посмотреть на нас; он разглядывал нас с мрачным подозрением, в то время как мы что было сил пытались выглядеть самой маленькой и безвредной зверюшкой. Он смотрел на нас, но без проблеска понимания; его маленькие чёрные глаза тускло зыркали с обеих сторон рога. Невозможно устоять перед соблазном попытаться представить мыслительный процесс этого животного, но, имея дело с трёхтонным носогором, носовые ходы которого больше мозга, вы с такой же неизбежностью потерпите фиаско.
Мир запахов сейчас практически закрыт для современного человека. Не то чтобы у нас совсем не было обоняния: мы нюхаем пищу или вино, мы иногда нюхаем цветок, и, как правило, можем сказать, есть ли утечка газа, но обычно наши ощущения слишком туманны, и чаще всего от этого тумана нет никакого толку, одно беспокойство. Когда мы читаем в письме Наполеона Жозефине: «Не мойся — я еду домой», мы лишь изумляемся и считаем такое почти девиантным. Мы настолько привыкли полагаться на зрение, а следом за ним и на слух, как на главные органы чувств, что нам трудно визуализировать (даже само слово говорит за себя) мир, который строится в основном на ощущении запахов. Это не тот мир, которому соответствуют наши мыслительные процессы, или, по крайней мере, они уже разучились ему соответствовать. Однако для огромного числа животных обоняние — главный орган чувств. Оно говорит им, какая еда хорошая, а какая нет (мы читаем название на упаковке и смотрим срок годности). Оно ведёт их к еде, которая находится вне поля зрения (мы и так знаем, где магазины). Оно работает ночью (мы включаем свет). Оно говорит им о присутствии и настроении других животных (мы используем язык). Оно говорит им также, какие другие животные были по соседству в последние день или два и что они делали (мы просто не знаем, если только нам не оставили записку). Носороги объявляют другим животным о своих передвижениях и своей территории тем, что топчутся по собственным фекалиям и оставляют потом след из своего запаха где бы ни ходили — такой записке мы бы вряд ли обрадовались.
Если мы чуем что-то немного неожиданное, но не можем немедленно понять что именно и запах не очень нас беспокоит, то мы его просто игнорируем; и, наверное, реакция носорога, когда он увидел нас, была эквивалентной. Вместо того чтобы принять по нашему поводу какое-то решение, он, кажется, просто предпочёл забыть, что нужно это решение принимать. Трава предоставляла ему ощущения безгранично богаче и гораздо интереснее, и он продолжил её щипать.
Мы подкрадывались ближе. Вскоре мы оказались в пределах двадцати пяти ярдов, и Чарльз дал сигнал остановиться. Мы были уже достаточно близко. Вполне достаточно. Мы были, по правде говоря, исключительно близко к нему.
Высота животного в холке была примерно шесть футов, она постепенно снижалась к задней части и задним ногам, которые были толстые и мускулистые. Одна только масштабность каждой части тела вызывала жутковатое восхищение. Когда носорог двигал ногой, совсем немного, огромные мускулы двигались под тяжёлой кожей, как будто там «Фольксвагены» парковались.
Шум наших фотоаппаратов, кажется, обеспокоил его, и он снова поднял голову и посмотрел, но не в нашем направлении. Похоже, он не знал, что об этом шуме думать, и вскоре вернулся к щипанию травы.
Лёгкий ветерок, дувший на нас, начал менять направление, мы смещались вместе с ним и оказались почти спереди от носорога. Нам, живущим в мире, где доминирует зрение, такая тактика казалась странной, но носорогу, пока он не мог нас чуять, было всё равно, как мы выглядим. Потом он и сам слегка к нам повернулся, и мы внезапно оказались скорченными прямо на виду перед этим зверем. Вроде бы он стал жевать более задумчиво, но какое-то время больше никак на нас не реагировал. Мы тихо смотрели целых три или четыре минуты, и даже звук наших камер перестал тревожить его. После нескольких минут мы сделались более беззаботными по поводу шума и принялись говорить друг с другом о наших ощущениях, и тут носорог стал немного более беспокойным и напряжённым. Он прекратил пастись, поднял голову и неотрывно смотрел на нас около минуты, всё ещё неуверенный, что ему делать.
И снова я представил, как сижу в своём кабинете, пишу всё это целый день и постепенно понимаю, что лёгкий запах, который я ещё раньше заметил, до сих пор здесь; и я начинаю подумывать, а не поискать ли мне другие подсказки к тому, откуда он взялся. Я начну что-то искать, что-то такое, что я могу видеть: бутылку с чем-нибудь, которая упала, или что-нибудь электрическое перегрелось. Запах — это просто подсказка к тому, что надо что-то поискать и увидеть.
Для носорога наш вид был просто подсказкой к тому, что надо что-то учуять: он принялся нюхать воздух более внимательно и двигаться вокруг по медленной осторожной дуге. Тут ветер начал меняться и выдал нас полностью. Носорог встал по стойке «смирно», развернулся и понёсся от нас по равнине, как шустрый молодой танк.
Мы увидели наших северных белых носорогов, и пришло время возвращаться домой.
На следующий день Чарльз отвёз нас на самолёте назад через страусиную кожу саванны в аэропорт Буниа, где мы должны были снова сесть на миссионерский рейс, возвращавшийся в Найроби. Самолёт уже стоял и ждал, и представитель авиакомпании уверил нас, что, вопреки всему нашему предыдущему опыту, никаких проблем не возникнет и мы можем идти прямо в самолёт. Потом, пару минут спустя, нам сказали, что нужно ненадолго заглянуть в иммиграционный офис. Сумки можно оставить. Мы зашли в иммиграционный офис, где нам сказали, что сумки нужно принести. Мы принесли сумки. Фотооборудование, с виду довольно дорогое.
Затем мы предстали перед тучным заирским чиновником в щегольской синей форме, которого мы ещё раньше заметили: он болтался неподалёку и наблюдал за нами, когда мы выгружали багаж из самолёта Чарльза. У меня тогда появилось чувство, что он нас оценивает для чего-то.
Он рассматривал наши паспорта довольно долго, прежде чем вообще обратил внимание на наше присутствие, потом он наконец посмотрел на нас, и широкая улыбка медленно расплылась по его лицу.
— Вы въехали в страну, — спросил он, — через Букаву?
Вообще-то, он сказал это по-французски, и мы устроили целый спектакль, изображая, с какими усилиями нам удаётся его понять, по своему опыту мы знали, что так будет лучше. В итоге мы согласились, что, если мы правильно поняли вопрос, да, мы въехали через Букаву.
— Тогда, — сказал он с тихим торжеством, — вы должны уехать из Букаву.
Он не пошевелился, чтобы отдать нам паспорта.
Мы смотрели на него в замешательстве.
Он медленно объяснил. Туристы, сказал он, должны покидать страну из того же аэропорта, в который прибыли. Улыбка.
Мы абсолютно отказывались понимать, что он имеет в виду. И здесь мы уже не прикидывались. Ситуация была совершенно абсурдной. Он всё ещё держал наши паспорта. Рядом с ним сидела молодая девушка, прилежно переписывая обильную информацию из паспортов других гостей, — информацию, которая почти наверняка никогда больше не увидит дневного света.
Мы стояли и спорили, пока самолёт ждал на взлётной полосе вылета в Найроби, но чиновник просто сидел и держал наши паспорта. Мы знали, что это полный бред. Он знал, что мы знали, что это полный бред. И наверняка тут был один из компонентов наслаждения ситуацией. Он снова улыбнулся нам, медленно и удовлетворённо пожал плечами и лениво стряхнул пылинку с рукава щегольского синего костюма, за траты на который он определённо желал получить солидное возмещение.
На стене над ним, с серьёзным видом глядя куда-то на второй план из потрёпанной рамы, стояла фигура президента Мобуто, великолепного в своей шляпе-таблетке из леопардовой шкуры.
Всякое полезное:
Попытку описать мир с позиции носорога Адамс всё же предпринял в незаконченной, увы, книге "Лосось сомнений".
Северный белый носорог на сайте МСОП
Носорожков на сегодня 2 (две) штуки осталось. Две самки, не способные вынашивать потомство.
Химичат с ними всякое, пытаются эмбрионов южным белым подсаживать.
Спаси переводчика от вымирания - закинь ему бабла. Карта Сбера 4817 7602 0663 3418.
Продолжение следует.
Когда мы ещё раз загремели и запрыгали на пути в саванну, глубже в ту местность, где вчера с самолёта видели носорогов, я спросил весьма небрежно, как бы между прочим, просто из интереса: правда или нет, что носороги опасны?
Марк заулыбался и помотал головой. Он сказал, что, чтобы подвергнуться нападению носорога, надо быть очень невезучим человеком. Это показалось мне не вполне прямым ответом на вопрос, но я не настаивал. Я ведь спрашивал всего лишь из праздного любопытства.
Марк сам продолжил:
— На слуху много вранья, — сказал он, — или всё крайне преувеличивается, просто потому, что так звучит более драматично. Меня весьма раздражает, когда люди, чтобы показать, какие они смелые и отважные, делают вид, будто встреченные ими животные были опасны. Что-то вроде рыбацких баек. Многие из ранних исследователей очень сильно всё преувеличивали. В два или в четыре раза удлиняли змей, которых видели. Совершенно безобидные анаконды стали монстрами в шестьдесят футов, которые затаились и ждут, как бы раздавить вас насмерть. Всё это ерунда полная. Но репутация анаконды испорчена навсегда.
— Так носороги совершенно безопасны?
— Ну, более или менее. Я бы слегка беспокоился о чёрных носорогах, если б шёл пешком. У них репутация немотивированных агрессоров, которую они в большей степени сами и заслужили. Один чёрный носорог в Кении как-то застал меня врасплох и серьёзно помял машину моего друга, которую я одолжил на денёк. Он её всего пару недель как приобрёл. А его прошлую машину, которую я одалживал на выходные, прикончил буйвол. Неловко вышло. Ого, у нас что-то есть?
Чарльз остановил лендровер и осматривал горизонт в бинокль.
— Окей, — сказал он, — по-моему, я вижу одного. Милях в двух отсюда.
Мы все посмотрели в бинокли, следуя его указаниям. Ранним утром воздух был всё ещё холодный, и горизонт не искажался маревом от жары. Когда я сообразил, на какую группу деревьев перед кочковатым холмом мы должны были смотреть, а потом слегка влево, а потом немного вперёд, я в итоге обнаружил, что смотрю на нечто, подозрительно напоминающее термитник, выслеживая который мы чуть не умерли два дня назад. Он был совершенно неподвижен.
— Уверен, что это носорог? — спросил я вежливо.
— Ага, — сказал Чарльз. — Железно уверен. Машину оставим здесь. У них очень тонкий слух, и шум лендровера может его спугнуть, если мы ближе подъедем. Прогуляемся.
Все вместе мы взяли фотоаппараты и пошли прогуливаться.
— Тихо, — сказал Чарльз.
Мы стали прогуливаться тише.
Трудно быть тихим, прорываясь сквозь широкую болотистую ложбину, когда твои ботинки и даже колени издают пердящие и рыгающие звуки в грязи. Марк развлекал нас, шепча всякие интересности:
— Вы знаете, — сказал он, — что шистосомоз — второе по распространённости заболевание в мире после кариеса?
— Да неужели? — сказал я.
— Это очень интересно, — сказал Марк. — Шистосомоз получают, когда идут вброд по заражённой воде. Крохотные улитки размножаются в воде, и они являются носителями крохотных паразитических червей, которые цепляются к вашей коже. Когда вода высыхает, они пробуриваются внутрь и атакуют мочевой пузырь и прочие органы. Вы поймёте, что заболели, потому что начнётся сильный жар и понос и ещё вы будете мочиться кровью.
— Мне кажется, нам велено было вести себя потише, — сказал я.
Дойдя до другой стороны ложбины, мы произвели перегруппировку под прикрытием нескольких деревьев; Чарльз проверил направление ветра и выдал дальнейшие инструкции:
— Прежде чем мы туда полезем, вам надо кое-что знать о том, как носороги воспринимают мир, — шептал он. — Они очень мягкие и безобидные существа, несмотря на их размер и рога и всё остальное. Зрение у носорога очень слабое, и на зрение он рассчитывает для получения только самой общей информации. Если он увидит, что к нему приближаются пять животных, таких как мы, то он занервничает и убежит. Так что нам надо идти гуськом. Тогда он подумает, что мы одно животное, и не будет так беспокоиться.
— Довольно большое животное, — сказал я.
— Не имеет значения. Он не боится больших животных, но количество его тревожит. Ещё надо оставаться с подветренной стороны, это значит, что отсюда нам надо будет сделать широкую дугу вокруг него. Обоняние у него чрезвычайно острое. Самое важное чувство. Вся его картина мира состоит из запахов. Он «смотрит» запахами. У него, вообще-то, носовые ходы больше, чем мозг.
Отсюда стало наконец возможно разглядеть это существо невооружённым глазом. Мы были немного дальше чем в полумиле от него. Носорог стоял на открытой местности и иногда, когда замирал, напоминал большой скальный выступ. Время от времени его длинная покатая голова мягко колебалась из стороны в сторону, а рога покачивались вверх и вниз, когда он, кротко и безобидно, щипал траву. Это был не термитник.
Мы снова двинулись, очень тихо, то и дело останавливаясь, уклоняясь и смещаясь, чтобы остаться по ветру от него, в то время как ветер, которому было всё равно куда дуть, тоже постоянно менял направление. Наконец мы добрались до ещё одной маленькой группы деревьев примерно в ста ярдах от носорога, которого, судя по всему, пока не беспокоило наше приближение. Но уже отсюда между нами и им было только открытое пространство. Мы остались там на несколько минут рассмотреть и сфотографировать его. Если дальнейшее приближение его спугнёт, то это была наша последняя возможность. Животное было слегка развёрнуто от нас, и оно продолжало нежно щипать траву. Наконец ветер подул в нужную нам сторону и, нервничая, тихо, мы снова отправились.
Было слегка похоже на игру, в которую мы играли детьми, где одна из нас стоит лицом к стене, а остальные пытаются подкрасться сзади и дотронуться до неё. Иногда она неожиданно поворачивается, и все, кого она увидит двигающимися, должны отойти назад и начать всё сначала. Обычно у неё нет возможности проткнуть трёхфутовым рогом всех, кто ей не нравится, но в остальном было то же самое.
Это животное, конечно, травоядное. Естественно, оно пасётся. Чем ближе мы подкрадывались к нему и чем большим чудищем оно вырастало перед нами, тем большим несоответствием выглядело его безобидное занятие. Как будто смотришь на экскаватор JCB, который решил потихоньку прополоть сорняки на огороде.
Когда мы были ярдах в сорока, носорог внезапно прекратил есть и поднял голову. Он медленно повернулся посмотреть на нас; он разглядывал нас с мрачным подозрением, в то время как мы что было сил пытались выглядеть самой маленькой и безвредной зверюшкой. Он смотрел на нас, но без проблеска понимания; его маленькие чёрные глаза тускло зыркали с обеих сторон рога. Невозможно устоять перед соблазном попытаться представить мыслительный процесс этого животного, но, имея дело с трёхтонным носогором, носовые ходы которого больше мозга, вы с такой же неизбежностью потерпите фиаско.
Мир запахов сейчас практически закрыт для современного человека. Не то чтобы у нас совсем не было обоняния: мы нюхаем пищу или вино, мы иногда нюхаем цветок, и, как правило, можем сказать, есть ли утечка газа, но обычно наши ощущения слишком туманны, и чаще всего от этого тумана нет никакого толку, одно беспокойство. Когда мы читаем в письме Наполеона Жозефине: «Не мойся — я еду домой», мы лишь изумляемся и считаем такое почти девиантным. Мы настолько привыкли полагаться на зрение, а следом за ним и на слух, как на главные органы чувств, что нам трудно визуализировать (даже само слово говорит за себя) мир, который строится в основном на ощущении запахов. Это не тот мир, которому соответствуют наши мыслительные процессы, или, по крайней мере, они уже разучились ему соответствовать. Однако для огромного числа животных обоняние — главный орган чувств. Оно говорит им, какая еда хорошая, а какая нет (мы читаем название на упаковке и смотрим срок годности). Оно ведёт их к еде, которая находится вне поля зрения (мы и так знаем, где магазины). Оно работает ночью (мы включаем свет). Оно говорит им о присутствии и настроении других животных (мы используем язык). Оно говорит им также, какие другие животные были по соседству в последние день или два и что они делали (мы просто не знаем, если только нам не оставили записку). Носороги объявляют другим животным о своих передвижениях и своей территории тем, что топчутся по собственным фекалиям и оставляют потом след из своего запаха где бы ни ходили — такой записке мы бы вряд ли обрадовались.
Если мы чуем что-то немного неожиданное, но не можем немедленно понять что именно и запах не очень нас беспокоит, то мы его просто игнорируем; и, наверное, реакция носорога, когда он увидел нас, была эквивалентной. Вместо того чтобы принять по нашему поводу какое-то решение, он, кажется, просто предпочёл забыть, что нужно это решение принимать. Трава предоставляла ему ощущения безгранично богаче и гораздо интереснее, и он продолжил её щипать.
Мы подкрадывались ближе. Вскоре мы оказались в пределах двадцати пяти ярдов, и Чарльз дал сигнал остановиться. Мы были уже достаточно близко. Вполне достаточно. Мы были, по правде говоря, исключительно близко к нему.
Высота животного в холке была примерно шесть футов, она постепенно снижалась к задней части и задним ногам, которые были толстые и мускулистые. Одна только масштабность каждой части тела вызывала жутковатое восхищение. Когда носорог двигал ногой, совсем немного, огромные мускулы двигались под тяжёлой кожей, как будто там «Фольксвагены» парковались.
Шум наших фотоаппаратов, кажется, обеспокоил его, и он снова поднял голову и посмотрел, но не в нашем направлении. Похоже, он не знал, что об этом шуме думать, и вскоре вернулся к щипанию травы.
Лёгкий ветерок, дувший на нас, начал менять направление, мы смещались вместе с ним и оказались почти спереди от носорога. Нам, живущим в мире, где доминирует зрение, такая тактика казалась странной, но носорогу, пока он не мог нас чуять, было всё равно, как мы выглядим. Потом он и сам слегка к нам повернулся, и мы внезапно оказались скорченными прямо на виду перед этим зверем. Вроде бы он стал жевать более задумчиво, но какое-то время больше никак на нас не реагировал. Мы тихо смотрели целых три или четыре минуты, и даже звук наших камер перестал тревожить его. После нескольких минут мы сделались более беззаботными по поводу шума и принялись говорить друг с другом о наших ощущениях, и тут носорог стал немного более беспокойным и напряжённым. Он прекратил пастись, поднял голову и неотрывно смотрел на нас около минуты, всё ещё неуверенный, что ему делать.
И снова я представил, как сижу в своём кабинете, пишу всё это целый день и постепенно понимаю, что лёгкий запах, который я ещё раньше заметил, до сих пор здесь; и я начинаю подумывать, а не поискать ли мне другие подсказки к тому, откуда он взялся. Я начну что-то искать, что-то такое, что я могу видеть: бутылку с чем-нибудь, которая упала, или что-нибудь электрическое перегрелось. Запах — это просто подсказка к тому, что надо что-то поискать и увидеть.
Для носорога наш вид был просто подсказкой к тому, что надо что-то учуять: он принялся нюхать воздух более внимательно и двигаться вокруг по медленной осторожной дуге. Тут ветер начал меняться и выдал нас полностью. Носорог встал по стойке «смирно», развернулся и понёсся от нас по равнине, как шустрый молодой танк.
Мы увидели наших северных белых носорогов, и пришло время возвращаться домой.
На следующий день Чарльз отвёз нас на самолёте назад через страусиную кожу саванны в аэропорт Буниа, где мы должны были снова сесть на миссионерский рейс, возвращавшийся в Найроби. Самолёт уже стоял и ждал, и представитель авиакомпании уверил нас, что, вопреки всему нашему предыдущему опыту, никаких проблем не возникнет и мы можем идти прямо в самолёт. Потом, пару минут спустя, нам сказали, что нужно ненадолго заглянуть в иммиграционный офис. Сумки можно оставить. Мы зашли в иммиграционный офис, где нам сказали, что сумки нужно принести. Мы принесли сумки. Фотооборудование, с виду довольно дорогое.
Затем мы предстали перед тучным заирским чиновником в щегольской синей форме, которого мы ещё раньше заметили: он болтался неподалёку и наблюдал за нами, когда мы выгружали багаж из самолёта Чарльза. У меня тогда появилось чувство, что он нас оценивает для чего-то.
Он рассматривал наши паспорта довольно долго, прежде чем вообще обратил внимание на наше присутствие, потом он наконец посмотрел на нас, и широкая улыбка медленно расплылась по его лицу.
— Вы въехали в страну, — спросил он, — через Букаву?
Вообще-то, он сказал это по-французски, и мы устроили целый спектакль, изображая, с какими усилиями нам удаётся его понять, по своему опыту мы знали, что так будет лучше. В итоге мы согласились, что, если мы правильно поняли вопрос, да, мы въехали через Букаву.
— Тогда, — сказал он с тихим торжеством, — вы должны уехать из Букаву.
Он не пошевелился, чтобы отдать нам паспорта.
Мы смотрели на него в замешательстве.
Он медленно объяснил. Туристы, сказал он, должны покидать страну из того же аэропорта, в который прибыли. Улыбка.
Мы абсолютно отказывались понимать, что он имеет в виду. И здесь мы уже не прикидывались. Ситуация была совершенно абсурдной. Он всё ещё держал наши паспорта. Рядом с ним сидела молодая девушка, прилежно переписывая обильную информацию из паспортов других гостей, — информацию, которая почти наверняка никогда больше не увидит дневного света.
Мы стояли и спорили, пока самолёт ждал на взлётной полосе вылета в Найроби, но чиновник просто сидел и держал наши паспорта. Мы знали, что это полный бред. Он знал, что мы знали, что это полный бред. И наверняка тут был один из компонентов наслаждения ситуацией. Он снова улыбнулся нам, медленно и удовлетворённо пожал плечами и лениво стряхнул пылинку с рукава щегольского синего костюма, за траты на который он определённо желал получить солидное возмещение.
На стене над ним, с серьёзным видом глядя куда-то на второй план из потрёпанной рамы, стояла фигура президента Мобуто, великолепного в своей шляпе-таблетке из леопардовой шкуры.
Всякое полезное:
Невозможно устоять перед соблазном попытаться представить мыслительный процесс этого животного, но, имея дело с трёхтонным носогором, носовые ходы которого больше мозга, вы с такой же неизбежностью потерпите фиаско.
Попытку описать мир с позиции носорога Адамс всё же предпринял в незаконченной, увы, книге "Лосось сомнений".
Северный белый носорог на сайте МСОП
Носорожков на сегодня 2 (две) штуки осталось. Две самки, не способные вынашивать потомство.
Химичат с ними всякое, пытаются эмбрионов южным белым подсаживать.
Спаси переводчика от вымирания - закинь ему бабла. Карта Сбера 4817 7602 0663 3418.
Продолжение следует.