![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
hygiyШляпа-таблетка из леопардовой шкуры
К нашему собственному изумлению, мы прилетели в Заир миссионерским рейсом, чего изначально не планировали. Всякое регулярное авиасообщение с Киншасой было прервано из-за вспыхнувшей свирепой грызни между Заиром и его экс-колониальными хозяевами — бельгийцами. И только серия ловких ходов Марка, который всю ночь рассылал телеграммы из Годалминга, обеспечила нам проникновение в страну через чёрный ход из Найроби.
Мы прибыли, чтобы найти носорогов, — северных белых носорогов, которых осталось в Заире двадцать два и ещё восемь в Чехословакии. Те, которые в Чехословакии, живут не в дикой природе, конечно; в Чехословакии они находятся благодаря работе всей жизни фанатичного чешского коллекционера северных белых носорогов[4]. Есть ещё небольшое количество в зоопарке Сан-Диего, Калифорния. Мы решили ехать в страну носорогов окружным путём, чтобы по дороге посмотреть на кое-что ещё.
Самолёт был шестнадцатиместный, там летели мы трое (Марк, Крис Мьюэ — наш инженер по звуку с Би-би-си — и я сам) и тринадцать миссионеров. Или, во всяком случае, не тринадцать собственно миссионеров, но смесь миссионеров, учителей миссионерских школ плюс супружеская чета престарелых американцев просто очень интересующихся миссионерской работой. У них были соломенные шляпы из Майами, фотоаппараты и отсутствующе-благодатное выражение на лицах, которое они даровали всем и каждому, хотели вы того или нет.
Сначала мы провели два часа под палящим солнцем, сонно ползая вокруг таможенных и иммиграционных офисов в отдалённом углу аэропорта Уилсона в Найроби, пытаясь вычислить наш самолёт и наших предполагаемых попутчиков. Миссионера трудно опознать, если полагаешься только на теорию; но определённо обнаружилось нечто странное: единственным местом для сидения была скамья на трёх человек с навесом от солнца, все кругом были заняты тем, что уступали место кому-то другому, и в итоге скамья просто оставалась пустой, а мы, хлопая глазами, стояли и чахли в нарождавшемся утреннем зное. После часа всего этого Крис, пробормотав что-то по-шотландски вполголоса, положил своё оборудование, улёгся на пустую скамью и проспал до самого отправления. Надо было мне первому такое придумать.
Я знал, благодаря его многочисленным ремаркам, что Марк очень не любит миссионеров, с которыми неоднократно сталкивался в полевых условиях в Африке и Азии. И он казался весьма напряжённым и неразговорчивым, когда мы шли по раскалённой взлётной полосе и усаживались на крохотные тесные сиденья. Потом я тоже стал весьма напряжённым, когда самолёт выруливал на полосу, потому что предполётное объявление наших пилотов включало описание маршрута, объяснение мер безопасности, а также короткую молитву.
Меня не сильно встревожило «О Господь, благодарим Тебя за благословение этого дня Твоего», но вот «Предаём жизни свои в руки Твои, о Господь» — совсем не то, что вы хотите услышать от пилота, когда он берётся за рычаги управления. Мы понеслись по полосе, нервно вцепившись в поручни, а когда поднимались в воздух, проскочили мимо большой старой сигарообразной «Дакоты», которая заходила на посадку, словно лет на тридцать задержалась над Великой рифтовой долиной из-за плохой погоды.
Противореча всем нашим познаниям в географии и геометрии, небо над Кенией просто гораздо больше, чем где-либо ещё. Когда вы в него поднимаетесь, чувство от необъятного простора, раскинувшегося под вами к бесконечно далёкому горизонту, заставляет волнительно трепетать. С другой стороны, атмосфера на борту самолёта была такой клаустрофобно милой, что хотелось плеваться. Все были милыми, все улыбались, все посмеивались тем приторным тихим смехом, от которого хочется скрежетать зубами, и все — весьма странно — носили очки. И не просто очки. Почти у всех был один и тот же вид очков, с оправой чёрной сверху и прозрачной снизу, какую носят только английские викарии, учителя химии и, ага, миссионеры. Мы сидели и пытались хорошо себя вести.
Меня неудержимо тянет напевать под нос что-то немелодичное, когда я пытаюсь хорошо себя вести. И это вызывало, полагаю, явное раздражение у сидевшего рядом миссионера, которое он выражал мне тем самым тошнотворно приторным тихим смехом, отчего в конце концов захотелось его покусать.
Мне не нравится идея миссионерства. По правде говоря, всё это дело наполняет меня страхом и тревогой. Я не верю в Бога или, по крайней мере, не в того, которого мы выдумали для себя в Англии, чтобы он удовлетворял наши личные английские нужды; и уж во всяком случае не в тех, которых они выдумали там, в Америке, и которые снабжают служителей своих париками, телестанциями и, самое главное, бесплатными телефонными номерами. Мне бы хотелось, чтобы люди, которые верят в такие вещи, держали их при себе и не экспортировали в развивающиеся страны. Я сидел, глядя на шляпы из Майами, а они разглядывали из окна Африку. Они сидели между бесконечностью земли и бесконечностью неба — непостижимо, — улыбаясь континенту. По-моему, Конрад говорил что-то похожее о корабле[5].
Они улыбались горе Кения, благостно приветствовали гору Килиманджаро и были обаятельно милы ко всей Великой рифтовой долине, в то время как та величественно проплывала под нами. Они были даже ужасно рады и счастливы приземлению для короткой стоянки в городе Мванза в Танзании; как выяснилось впоследствии, оснований для этого у них было куда больше, чем у нас.
Лайнер развернулся и замер около чего-то вроде автобусной остановки, которая служила Мванзе в качестве аэропорта; нам велели выйти на полчаса и подождать в «зале для международных транзитных пассажиров».
Он представлял собой бетонный сарай, внутри которого были две комнаты, соединённые коридором. Здание выглядело так, будто подверглось авианалёту: некоторые стены были сильно разрушены, из них торчали клубки ржавой железной арматуры, пробиваясь сквозь старые рекламные плакаты путешествий по Италии. Мы зашли на полчаса, сгрузили сумки с фотооборудованием на пол и плюхнулись на истерзанные пластмассовые сиденья. Я выудил сигарету, а Марк выудил свой «Никон F3» с моторным приводом MD4, чтобы сфотографировать, как я её курю. Больше делать было особо нечего.
Через пару минут зашёл человек в коричневом кримплене и увидел нас; то, что он увидел, совсем ему не понравилось, и он спросил, не транзитные ли мы пассажиры. Мы сказали, что мы — это они. Он покачал головой с бесконечной усталостью и сказал, что если мы транзитные пассажиры, то должны находиться во второй комнате, а не здесь. Очевидно, мы были просто сумасшедшими идиотами, что не поняли этого раньше. Он оставался стоять, прислонясь к дверному косяку и выжидающе подняв брови, до тех пор, пока мы не собрали свои пожитки и не уволокли их по коридору в другую комнату. Когда мы проходили мимо него, он смотрел на нас, качая головой, в изумлении и горе от тупой ничтожности состояния человечества в целом и нашего в особенности, и потом закрыл за нами дверь.
Вторая комната была идентична первой. Идентична во всём, кроме одного: в одной из стен был проём. Полная девушка с отсутствующим взглядом сидела перегнувшись через него и упёршись локтями в прилавок, кулаками она подпирала щёки. Она наблюдала за мухами, ползавшими по стене, — наблюдала не то чтобы с большим интересом, потому что мухи не делали ничего особенного, но, по крайней мере, хоть что-то они делали. Позади неё был стол, забитый печеньем, шоколадными батончиками, колой и кофейником с кофе, и мы тут же устремились ко всему этому как банда горностаев. За мгновение до достижения цели, однако, мы были внезапно остановлены человеком в синем кримплене, который спросил, что мы, собственно, вытворяем и что мы вообще тут делаем. Мы объяснили, что мы транзитные пассажиры на пути в Заир, и он посмотрел на нас, как если б мы совсем ничего не соображали.
— Транзитные пассажиры? — сказал он. — Транзитным пассажирам не разрешается здесь находиться.
Величественным жестом он отогнал нас от прилавка с едой, заставил снова собрать наше барахло и отослал назад через дверь и дальше в первую комнату, где минуту спустя нас опять обнаружил человек в коричневом кримплене.
Он посмотрел на нас.
Сначала им медленно овладело непонимание, потом последовали грусть, гнев, глубокое разочарование и чувство того, что этот мир специально был создан, чтобы ему досадить. Он прислонился к стене, нахмурился, закрыл глаза, ущипнул себя за переносицу.
— Вы не в той комнате, — сказал он просто. — Вы транзитные пассажиры. Пожалуйста, пройдите в другую комнату.
Подобные ситуации погружают в чудесное спокойствие, особенно если в деле присутствует киоск с закусками. Мы кивнули, подхватили вещи в дзен-манере и отправились обратно по коридору во вторую комнату. Здесь человек в синем кримплене снова обратился к нам, но мы терпеливо объяснили ему, что он может идти на х…. Нам нужен шоколад, нам нужен кофе, может быть даже пачка печенья для восстановления сил, и мы твёрдо намерены всё это получить. Мы отвернулись от него, свалили сумки на пол, твёрдым шагом подошли к прилавку — и напоролись на главный непредвиденный подводный камень.
Девушка ничего нам не продаст. Её удивило, что мы вообще завели об этом речь. Всё так же упираясь кулаками в щёки, она медленно помотала головой и продолжила наблюдать за мухами на стене.
Проблема, как постепенно выяснилось из беседы, сочившейся словно смола из дерева, была в следующем. Девушка могла принять только танзанийскую валюту. Она знала, и ей не нужно было спрашивать, что у нас такой не было — по той простой причине, что её никогда ни у кого не было. Это зал для международных транзитных пассажиров, аэропорт не имеет пунктов обмена валюты, следовательно, никто из приходящих сюда не может иметь танзанийскую валюту, и, следовательно, она не может их обслужить.
После нескольких минут пустых пререканий мы вынуждены были принять безупречную простоту её аргументов и уселись там, созерцая на досуге кофе и шоколадные батончики, в то время как наши карманы распирали бесполезные доллары, стерлинги, французские франки и кенийские шиллинги. Девушка отсутствующе смотрела на мух, очевидно безразличная к тому, что она никогда не делает никакой выручки. Вскоре мы тоже заинтересовались мухами.
Наконец нам сказали, что рейс готов к отправлению, и мы вернулись в гружёный миссионерами самолёт.
Где, интересно, они были в то время, когда с нами происходила вся эта ерунда? Мы не спрашивали. Через час, или около того, мы приземлились, наконец, в Букаву. Когда мы выруливали к лачугам аэропорта, самолёт огласили счастливые вопли: «О, как чудесно, епископ пришёл нас встретить!» И он там был, высокий, улыбающийся, в пурпурной тунике и очках, оправа которых была чёрной сверху и прозрачной снизу. Миссионеры, учителя миссионерских школ и супружеская чета престарелых американцев просто очень интересующихся миссионерской работой, улыбаясь, вылезли из самолёта, и мы, задержавшись, чтобы вытащить из-под сидений сумки с фотооборудованием, последовали за ними.
Мы были в Заире.
С Заиром что-то катастрофически не так. Полагаю, лучшей иллюстрацией этому будет карточка, которую несколько дней спустя нам дал туристический чиновник.
Одна часть была написана по-английски, и она была обращена к туристу. Там было следующее:
Мадам, Сэр,
от имени Президента-Основателя НДР[6], Президента Республики, его правительства и моих сограждан мне поручено пожелать Вам замечательного пребывания в Республике Заир.
В этой стране Вы обнаружите грандиозные виды, роскошную флору и исключительную фауну.
Доброта и гостеприимство заирского народа поспособствуют Вашему познанию его традиций и фольклора.
Наша молодая нация ожидает многого от Ваших отзывов и благодарит Вас за Ваш вклад в помощь по привлечению к нам новых друзей, которых Вы пришлёте гораздо более успешно.
Министр ОСОПиТ[7].
В общем кажется неплохо. А вот следующая часть уже начинает вызывать некоторое беспокойство по поводу того, с чем действительно можно столкнуться в этой стране. Предполагается, что вы покажете её любому заирцу, которого повстречаете; сказано там следующее:
Заирцы, Помогите Нашим Посетителям
Друг, держащий эту карточку, посещает нашу страну. Он наш гость. Если он хочет сделать фотографии, будьте вежливы и дружелюбны с ним. Старайтесь, чтобы ему понравилось его пребывание, и он вернётся и привезёт с собой друзей.
Помогая ему, ты помогаешь своей стране. Никогда не забывай, что туризм даёт нам прибыль, которая позволяет создавать новые рабочие места, строить школы, больницы, фабрики и т. д.
От хорошего отношения, которое получит наш гость, будет зависеть наше туристическое будущее.
Довольно тревожно уже то, что подобное объяснение вообще необходимо давать, но ещё более тревожно, что оно было написано только по-английски.
Никто из «заирцев» — или зайроуа, сами себя они называют именно так, — не говорит по-английски, или почти никто.
Система, по которой устроен Заир и на которую эта карточка удивительно безнадёжным образом пыталась повлиять, очень проста. Каждый чиновник, с которым вы пересекаетесь, будет делать вашу жизнь настолько неприятной, насколько сможет. Пока вы не заплатите ему, чтобы он перестал. В американских долларах. Потом он передаёт вас следующему чиновнику, который снова делает вам неприятности. К концу путешествия этот процесс достигнет кошмарных пропорций, по сравнению с которыми наша первая встреча с Заиром была относительно нежным разогревом и представляла собой лишь два часа дождя и горя в хижинах аэропорта.
Первым, что мы увидели в хижине таможни, была картина, дававшая намёк на то, как будет проходить в Заире наша экспедиция по поиску исчезающих видов в дикой природе. Картина была портретом леопарда. Ну, то есть не совсем леопарда, а его части. Этой части леопарда была придана форма весьма элегантной шляпы-таблетки из леопардовой шкуры, венчавшей голову маршала Мобуту Сесе Секо Куку Нгбенду ва за Банга, президента республики Заир, который смотрел сверху вниз с непререкаемым спокойствием, в то время как его официальные представители трудились ради нас.
Один был крупный и довольно дружелюбный мужчина, он иногда угощал сигаретами; другой был маленький и гадкий, он то и дело стрелял наши. Это, конечно, классический метод допроса, разработанный для подведения жертвы к краю эмоционального срыва. Очевидно, они где-то выучили такую технику, и теперь она просто стала привычкой, от которой трудно отказаться, хотя им всего-то нужно было узнать наши имена, номера паспортов и серийные номера каждого предмета оборудования, бывшего у нас с собой.
Крупный мужчина особенно, казалось, не желал нам зла лично. Он нежно направлял нас сквозь безумие, к которому обязан был приговорить лишь потому, что это был его служебный долг; и я начал узнавать чувство — я раньше слышал о подобном, — когда странно близкие и трогательные отношения возникают между палачами и их жертвами или между похитителями и заложниками. Все мы здесь в одной лодке. Бланки, которые мы должны были заполнить, имели заголовок: «Бельгийское Конго», зачёркнуто, подписано карандашом: «Заир», из чего можно было заключить, что бланкам как минимум восемнадцать лет. Как специально, не было только той формы бланков, которая нам была действительно нужна. Друзья предупреждали, что, когда въезжаешь в Заир, необходимо задекларировать валюту или потом у нас будут проблемы. Мы несколько раз спрашивали такие бланки, но нам сказали, что у них все закончились. Они сказали, что мы сможем получить такие в Гоме и всё будет в порядке.
Они поигрались с идеей конфискации моего портативного компьютера Cambridge Z88, на всякий случай, вдруг мы собираемся свергнуть правительство с его помощью. Но в итоге маленький и гадкий, под тем предлогом, что ему нравятся машины, всего лишь конфисковал у Криса автомобильный журнал. После чего мы, пока, обрели свободу.
***
[4] Имеется в виду Жозеф Вагнер (1928–2000), директор зоопарка Двур-Кралове.
[5] Джозеф Конрад (1857–1924) — английский писатель польского происхождения. Имеется в виду эпизод из его повести «Сердце тьмы», в котором военное судно обстреливает пустой африканский берег.
[6] Народное движение революции — правящая и единственная законная партия в стране в то время.
[7] Министерство окружающей среды, охраны природы и туризма (ECNT — Le Ministére de l'Environnement, Conservation de la Nature et Tourism).
Всякое полезное:
На пару строк примечания о Конраде была угроблена пара недель. Ну, разумеется, я не днями напролёт решал данный квест, а время от времени. Был соблазн забить, но проблема в том, что в оригинале присутствует слово "boat", которое может обозначать почти любое плавсредство, от бумажного кораблика до авианосца. И как его переводить? Без контекста не обойтись - пришлось искать цитату.
Во-первых, что за Конрад? Википедия, например, выдаёт с десяток всяких Конрадов. Может, баскетболист какой-нибудь однажды так в интервью сказал... Но логичней было предположить, что речь всё же идёт о писателе, классово близком элементе. На русский он переведён, книг дофигища. Но поиск в них по ключевым словам ничего не дал.
А может, не тот Конрад? Может, надо баскетболистов изучать?
От отчаяния скачал собрание сочинений на английском. Двенадцать томов, если правильно помню. И вот там, как ни странно, нужное место нашлось довольно быстро, да ещё в самом известном произведении.
Посмотрел то же место в русском варианте - слегка обалдел. Там вообще не так. Неудивительно, что сначала найти не смог. Русский "перевод" - это не перевод, а крайне вольный пересказ. Допускаю даже, что он хороший, и читается легко, и все дела, только книга получилась другая. Не понимаю я такого. Если уж прям писательский зуд и шило во всех местах, так пиши свои книги, зачем же чужие-то извращать?..
ЗЫ По мотивам "Сердца тьмы", если кто не знает, снят фильм "Апокалипсис сегодня". Только действие из Африки перенесено во Вьетнам.
Легендарный мванзийский аэропорт сегодня
Маршал Мобуту Сесе Секо Куку Нгбенду ва за Банга, президент республики Заир, в той самой модной шляпке. Почему авторы называют это шляпой-таблеткой, трудно сказать. Возможно, тонкий глумёж и отсылка к одноимённой песне Боба Дилана.
Если ваши карманы распирают бесполезные доллары, стерлинги, французские франки и кенийские шиллинги, то пожертвуйте их переводчику. От рублей тоже не откажусь. Карта Сбера 4817 7602 0663 3418.
Продолжение следует.
К нашему собственному изумлению, мы прилетели в Заир миссионерским рейсом, чего изначально не планировали. Всякое регулярное авиасообщение с Киншасой было прервано из-за вспыхнувшей свирепой грызни между Заиром и его экс-колониальными хозяевами — бельгийцами. И только серия ловких ходов Марка, который всю ночь рассылал телеграммы из Годалминга, обеспечила нам проникновение в страну через чёрный ход из Найроби.
Мы прибыли, чтобы найти носорогов, — северных белых носорогов, которых осталось в Заире двадцать два и ещё восемь в Чехословакии. Те, которые в Чехословакии, живут не в дикой природе, конечно; в Чехословакии они находятся благодаря работе всей жизни фанатичного чешского коллекционера северных белых носорогов[4]. Есть ещё небольшое количество в зоопарке Сан-Диего, Калифорния. Мы решили ехать в страну носорогов окружным путём, чтобы по дороге посмотреть на кое-что ещё.
Самолёт был шестнадцатиместный, там летели мы трое (Марк, Крис Мьюэ — наш инженер по звуку с Би-би-си — и я сам) и тринадцать миссионеров. Или, во всяком случае, не тринадцать собственно миссионеров, но смесь миссионеров, учителей миссионерских школ плюс супружеская чета престарелых американцев просто очень интересующихся миссионерской работой. У них были соломенные шляпы из Майами, фотоаппараты и отсутствующе-благодатное выражение на лицах, которое они даровали всем и каждому, хотели вы того или нет.
Сначала мы провели два часа под палящим солнцем, сонно ползая вокруг таможенных и иммиграционных офисов в отдалённом углу аэропорта Уилсона в Найроби, пытаясь вычислить наш самолёт и наших предполагаемых попутчиков. Миссионера трудно опознать, если полагаешься только на теорию; но определённо обнаружилось нечто странное: единственным местом для сидения была скамья на трёх человек с навесом от солнца, все кругом были заняты тем, что уступали место кому-то другому, и в итоге скамья просто оставалась пустой, а мы, хлопая глазами, стояли и чахли в нарождавшемся утреннем зное. После часа всего этого Крис, пробормотав что-то по-шотландски вполголоса, положил своё оборудование, улёгся на пустую скамью и проспал до самого отправления. Надо было мне первому такое придумать.
Я знал, благодаря его многочисленным ремаркам, что Марк очень не любит миссионеров, с которыми неоднократно сталкивался в полевых условиях в Африке и Азии. И он казался весьма напряжённым и неразговорчивым, когда мы шли по раскалённой взлётной полосе и усаживались на крохотные тесные сиденья. Потом я тоже стал весьма напряжённым, когда самолёт выруливал на полосу, потому что предполётное объявление наших пилотов включало описание маршрута, объяснение мер безопасности, а также короткую молитву.
Меня не сильно встревожило «О Господь, благодарим Тебя за благословение этого дня Твоего», но вот «Предаём жизни свои в руки Твои, о Господь» — совсем не то, что вы хотите услышать от пилота, когда он берётся за рычаги управления. Мы понеслись по полосе, нервно вцепившись в поручни, а когда поднимались в воздух, проскочили мимо большой старой сигарообразной «Дакоты», которая заходила на посадку, словно лет на тридцать задержалась над Великой рифтовой долиной из-за плохой погоды.
Противореча всем нашим познаниям в географии и геометрии, небо над Кенией просто гораздо больше, чем где-либо ещё. Когда вы в него поднимаетесь, чувство от необъятного простора, раскинувшегося под вами к бесконечно далёкому горизонту, заставляет волнительно трепетать. С другой стороны, атмосфера на борту самолёта была такой клаустрофобно милой, что хотелось плеваться. Все были милыми, все улыбались, все посмеивались тем приторным тихим смехом, от которого хочется скрежетать зубами, и все — весьма странно — носили очки. И не просто очки. Почти у всех был один и тот же вид очков, с оправой чёрной сверху и прозрачной снизу, какую носят только английские викарии, учителя химии и, ага, миссионеры. Мы сидели и пытались хорошо себя вести.
Меня неудержимо тянет напевать под нос что-то немелодичное, когда я пытаюсь хорошо себя вести. И это вызывало, полагаю, явное раздражение у сидевшего рядом миссионера, которое он выражал мне тем самым тошнотворно приторным тихим смехом, отчего в конце концов захотелось его покусать.
Мне не нравится идея миссионерства. По правде говоря, всё это дело наполняет меня страхом и тревогой. Я не верю в Бога или, по крайней мере, не в того, которого мы выдумали для себя в Англии, чтобы он удовлетворял наши личные английские нужды; и уж во всяком случае не в тех, которых они выдумали там, в Америке, и которые снабжают служителей своих париками, телестанциями и, самое главное, бесплатными телефонными номерами. Мне бы хотелось, чтобы люди, которые верят в такие вещи, держали их при себе и не экспортировали в развивающиеся страны. Я сидел, глядя на шляпы из Майами, а они разглядывали из окна Африку. Они сидели между бесконечностью земли и бесконечностью неба — непостижимо, — улыбаясь континенту. По-моему, Конрад говорил что-то похожее о корабле[5].
Они улыбались горе Кения, благостно приветствовали гору Килиманджаро и были обаятельно милы ко всей Великой рифтовой долине, в то время как та величественно проплывала под нами. Они были даже ужасно рады и счастливы приземлению для короткой стоянки в городе Мванза в Танзании; как выяснилось впоследствии, оснований для этого у них было куда больше, чем у нас.
Лайнер развернулся и замер около чего-то вроде автобусной остановки, которая служила Мванзе в качестве аэропорта; нам велели выйти на полчаса и подождать в «зале для международных транзитных пассажиров».
Он представлял собой бетонный сарай, внутри которого были две комнаты, соединённые коридором. Здание выглядело так, будто подверглось авианалёту: некоторые стены были сильно разрушены, из них торчали клубки ржавой железной арматуры, пробиваясь сквозь старые рекламные плакаты путешествий по Италии. Мы зашли на полчаса, сгрузили сумки с фотооборудованием на пол и плюхнулись на истерзанные пластмассовые сиденья. Я выудил сигарету, а Марк выудил свой «Никон F3» с моторным приводом MD4, чтобы сфотографировать, как я её курю. Больше делать было особо нечего.
Через пару минут зашёл человек в коричневом кримплене и увидел нас; то, что он увидел, совсем ему не понравилось, и он спросил, не транзитные ли мы пассажиры. Мы сказали, что мы — это они. Он покачал головой с бесконечной усталостью и сказал, что если мы транзитные пассажиры, то должны находиться во второй комнате, а не здесь. Очевидно, мы были просто сумасшедшими идиотами, что не поняли этого раньше. Он оставался стоять, прислонясь к дверному косяку и выжидающе подняв брови, до тех пор, пока мы не собрали свои пожитки и не уволокли их по коридору в другую комнату. Когда мы проходили мимо него, он смотрел на нас, качая головой, в изумлении и горе от тупой ничтожности состояния человечества в целом и нашего в особенности, и потом закрыл за нами дверь.
Вторая комната была идентична первой. Идентична во всём, кроме одного: в одной из стен был проём. Полная девушка с отсутствующим взглядом сидела перегнувшись через него и упёршись локтями в прилавок, кулаками она подпирала щёки. Она наблюдала за мухами, ползавшими по стене, — наблюдала не то чтобы с большим интересом, потому что мухи не делали ничего особенного, но, по крайней мере, хоть что-то они делали. Позади неё был стол, забитый печеньем, шоколадными батончиками, колой и кофейником с кофе, и мы тут же устремились ко всему этому как банда горностаев. За мгновение до достижения цели, однако, мы были внезапно остановлены человеком в синем кримплене, который спросил, что мы, собственно, вытворяем и что мы вообще тут делаем. Мы объяснили, что мы транзитные пассажиры на пути в Заир, и он посмотрел на нас, как если б мы совсем ничего не соображали.
— Транзитные пассажиры? — сказал он. — Транзитным пассажирам не разрешается здесь находиться.
Величественным жестом он отогнал нас от прилавка с едой, заставил снова собрать наше барахло и отослал назад через дверь и дальше в первую комнату, где минуту спустя нас опять обнаружил человек в коричневом кримплене.
Он посмотрел на нас.
Сначала им медленно овладело непонимание, потом последовали грусть, гнев, глубокое разочарование и чувство того, что этот мир специально был создан, чтобы ему досадить. Он прислонился к стене, нахмурился, закрыл глаза, ущипнул себя за переносицу.
— Вы не в той комнате, — сказал он просто. — Вы транзитные пассажиры. Пожалуйста, пройдите в другую комнату.
Подобные ситуации погружают в чудесное спокойствие, особенно если в деле присутствует киоск с закусками. Мы кивнули, подхватили вещи в дзен-манере и отправились обратно по коридору во вторую комнату. Здесь человек в синем кримплене снова обратился к нам, но мы терпеливо объяснили ему, что он может идти на х…. Нам нужен шоколад, нам нужен кофе, может быть даже пачка печенья для восстановления сил, и мы твёрдо намерены всё это получить. Мы отвернулись от него, свалили сумки на пол, твёрдым шагом подошли к прилавку — и напоролись на главный непредвиденный подводный камень.
Девушка ничего нам не продаст. Её удивило, что мы вообще завели об этом речь. Всё так же упираясь кулаками в щёки, она медленно помотала головой и продолжила наблюдать за мухами на стене.
Проблема, как постепенно выяснилось из беседы, сочившейся словно смола из дерева, была в следующем. Девушка могла принять только танзанийскую валюту. Она знала, и ей не нужно было спрашивать, что у нас такой не было — по той простой причине, что её никогда ни у кого не было. Это зал для международных транзитных пассажиров, аэропорт не имеет пунктов обмена валюты, следовательно, никто из приходящих сюда не может иметь танзанийскую валюту, и, следовательно, она не может их обслужить.
После нескольких минут пустых пререканий мы вынуждены были принять безупречную простоту её аргументов и уселись там, созерцая на досуге кофе и шоколадные батончики, в то время как наши карманы распирали бесполезные доллары, стерлинги, французские франки и кенийские шиллинги. Девушка отсутствующе смотрела на мух, очевидно безразличная к тому, что она никогда не делает никакой выручки. Вскоре мы тоже заинтересовались мухами.
Наконец нам сказали, что рейс готов к отправлению, и мы вернулись в гружёный миссионерами самолёт.
Где, интересно, они были в то время, когда с нами происходила вся эта ерунда? Мы не спрашивали. Через час, или около того, мы приземлились, наконец, в Букаву. Когда мы выруливали к лачугам аэропорта, самолёт огласили счастливые вопли: «О, как чудесно, епископ пришёл нас встретить!» И он там был, высокий, улыбающийся, в пурпурной тунике и очках, оправа которых была чёрной сверху и прозрачной снизу. Миссионеры, учителя миссионерских школ и супружеская чета престарелых американцев просто очень интересующихся миссионерской работой, улыбаясь, вылезли из самолёта, и мы, задержавшись, чтобы вытащить из-под сидений сумки с фотооборудованием, последовали за ними.
Мы были в Заире.
С Заиром что-то катастрофически не так. Полагаю, лучшей иллюстрацией этому будет карточка, которую несколько дней спустя нам дал туристический чиновник.
Одна часть была написана по-английски, и она была обращена к туристу. Там было следующее:
Мадам, Сэр,
от имени Президента-Основателя НДР[6], Президента Республики, его правительства и моих сограждан мне поручено пожелать Вам замечательного пребывания в Республике Заир.
В этой стране Вы обнаружите грандиозные виды, роскошную флору и исключительную фауну.
Доброта и гостеприимство заирского народа поспособствуют Вашему познанию его традиций и фольклора.
Наша молодая нация ожидает многого от Ваших отзывов и благодарит Вас за Ваш вклад в помощь по привлечению к нам новых друзей, которых Вы пришлёте гораздо более успешно.
Министр ОСОПиТ[7].
В общем кажется неплохо. А вот следующая часть уже начинает вызывать некоторое беспокойство по поводу того, с чем действительно можно столкнуться в этой стране. Предполагается, что вы покажете её любому заирцу, которого повстречаете; сказано там следующее:
Заирцы, Помогите Нашим Посетителям
Друг, держащий эту карточку, посещает нашу страну. Он наш гость. Если он хочет сделать фотографии, будьте вежливы и дружелюбны с ним. Старайтесь, чтобы ему понравилось его пребывание, и он вернётся и привезёт с собой друзей.
Помогая ему, ты помогаешь своей стране. Никогда не забывай, что туризм даёт нам прибыль, которая позволяет создавать новые рабочие места, строить школы, больницы, фабрики и т. д.
От хорошего отношения, которое получит наш гость, будет зависеть наше туристическое будущее.
Довольно тревожно уже то, что подобное объяснение вообще необходимо давать, но ещё более тревожно, что оно было написано только по-английски.
Никто из «заирцев» — или зайроуа, сами себя они называют именно так, — не говорит по-английски, или почти никто.
Система, по которой устроен Заир и на которую эта карточка удивительно безнадёжным образом пыталась повлиять, очень проста. Каждый чиновник, с которым вы пересекаетесь, будет делать вашу жизнь настолько неприятной, насколько сможет. Пока вы не заплатите ему, чтобы он перестал. В американских долларах. Потом он передаёт вас следующему чиновнику, который снова делает вам неприятности. К концу путешествия этот процесс достигнет кошмарных пропорций, по сравнению с которыми наша первая встреча с Заиром была относительно нежным разогревом и представляла собой лишь два часа дождя и горя в хижинах аэропорта.
Первым, что мы увидели в хижине таможни, была картина, дававшая намёк на то, как будет проходить в Заире наша экспедиция по поиску исчезающих видов в дикой природе. Картина была портретом леопарда. Ну, то есть не совсем леопарда, а его части. Этой части леопарда была придана форма весьма элегантной шляпы-таблетки из леопардовой шкуры, венчавшей голову маршала Мобуту Сесе Секо Куку Нгбенду ва за Банга, президента республики Заир, который смотрел сверху вниз с непререкаемым спокойствием, в то время как его официальные представители трудились ради нас.
Один был крупный и довольно дружелюбный мужчина, он иногда угощал сигаретами; другой был маленький и гадкий, он то и дело стрелял наши. Это, конечно, классический метод допроса, разработанный для подведения жертвы к краю эмоционального срыва. Очевидно, они где-то выучили такую технику, и теперь она просто стала привычкой, от которой трудно отказаться, хотя им всего-то нужно было узнать наши имена, номера паспортов и серийные номера каждого предмета оборудования, бывшего у нас с собой.
Крупный мужчина особенно, казалось, не желал нам зла лично. Он нежно направлял нас сквозь безумие, к которому обязан был приговорить лишь потому, что это был его служебный долг; и я начал узнавать чувство — я раньше слышал о подобном, — когда странно близкие и трогательные отношения возникают между палачами и их жертвами или между похитителями и заложниками. Все мы здесь в одной лодке. Бланки, которые мы должны были заполнить, имели заголовок: «Бельгийское Конго», зачёркнуто, подписано карандашом: «Заир», из чего можно было заключить, что бланкам как минимум восемнадцать лет. Как специально, не было только той формы бланков, которая нам была действительно нужна. Друзья предупреждали, что, когда въезжаешь в Заир, необходимо задекларировать валюту или потом у нас будут проблемы. Мы несколько раз спрашивали такие бланки, но нам сказали, что у них все закончились. Они сказали, что мы сможем получить такие в Гоме и всё будет в порядке.
Они поигрались с идеей конфискации моего портативного компьютера Cambridge Z88, на всякий случай, вдруг мы собираемся свергнуть правительство с его помощью. Но в итоге маленький и гадкий, под тем предлогом, что ему нравятся машины, всего лишь конфисковал у Криса автомобильный журнал. После чего мы, пока, обрели свободу.
***
[4] Имеется в виду Жозеф Вагнер (1928–2000), директор зоопарка Двур-Кралове.
[5] Джозеф Конрад (1857–1924) — английский писатель польского происхождения. Имеется в виду эпизод из его повести «Сердце тьмы», в котором военное судно обстреливает пустой африканский берег.
[6] Народное движение революции — правящая и единственная законная партия в стране в то время.
[7] Министерство окружающей среды, охраны природы и туризма (ECNT — Le Ministére de l'Environnement, Conservation de la Nature et Tourism).
Всякое полезное:
Они сидели между бесконечностью земли и бесконечностью неба — непостижимо, — улыбаясь континенту. По-моему, Конрад говорил что-то похожее о корабле.
На пару строк примечания о Конраде была угроблена пара недель. Ну, разумеется, я не днями напролёт решал данный квест, а время от времени. Был соблазн забить, но проблема в том, что в оригинале присутствует слово "boat", которое может обозначать почти любое плавсредство, от бумажного кораблика до авианосца. И как его переводить? Без контекста не обойтись - пришлось искать цитату.
Во-первых, что за Конрад? Википедия, например, выдаёт с десяток всяких Конрадов. Может, баскетболист какой-нибудь однажды так в интервью сказал... Но логичней было предположить, что речь всё же идёт о писателе, классово близком элементе. На русский он переведён, книг дофигища. Но поиск в них по ключевым словам ничего не дал.
А может, не тот Конрад? Может, надо баскетболистов изучать?
От отчаяния скачал собрание сочинений на английском. Двенадцать томов, если правильно помню. И вот там, как ни странно, нужное место нашлось довольно быстро, да ещё в самом известном произведении.
Посмотрел то же место в русском варианте - слегка обалдел. Там вообще не так. Неудивительно, что сначала найти не смог. Русский "перевод" - это не перевод, а крайне вольный пересказ. Допускаю даже, что он хороший, и читается легко, и все дела, только книга получилась другая. Не понимаю я такого. Если уж прям писательский зуд и шило во всех местах, так пиши свои книги, зачем же чужие-то извращать?..
ЗЫ По мотивам "Сердца тьмы", если кто не знает, снят фильм "Апокалипсис сегодня". Только действие из Африки перенесено во Вьетнам.
Легендарный мванзийский аэропорт сегодня
Маршал Мобуту Сесе Секо Куку Нгбенду ва за Банга, президент республики Заир, в той самой модной шляпке. Почему авторы называют это шляпой-таблеткой, трудно сказать. Возможно, тонкий глумёж и отсылка к одноимённой песне Боба Дилана.
Если ваши карманы распирают бесполезные доллары, стерлинги, французские франки и кенийские шиллинги, то пожертвуйте их переводчику. От рублей тоже не откажусь. Карта Сбера 4817 7602 0663 3418.
Продолжение следует.