![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
hygiyМы пришвартовались к длинному расшатанному деревянному причалу, торчавшему из середины широкого тусклого пляжа. На конце причала, упиравшемся в сушу, была возведена арка, к верхней части которой была прибита деревянная доска, приветствовавшая нас на Комодо и служившая, таким образом, средством некоторого уменьшения нашего бесстрашия.
В тот момент, когда мы прошли под аркой, в нос ударил сильный запах. Надо пройти под аркой, чтобы его почувствовать. Если вы не прошли, то ещё не прибыли и вы не сможете почувствовать сильный, тяжёлый, заплесневелый запах Комодо.
Следующим ударом по нашему бесстрашию стала довольно аккуратно проложенная тропа. Она вела от причала параллельно берегу к следующему и самому главному удару по нашему бесстрашию — деревне для посетителей.
Деревня представляла собой группу по-сказочному ветхих деревянных построек, там были: административный центр управления островом (который является заповедником), терраса кафетерия и небольшой музей. За всем этим стояли возведённые на столбах гостевые хижины, где-то с полдюжины, которые располагались около внутренней части крутого полукруглого склона.
Время было в районе обеда, и около дюжины человек сидели в кафетерии, они ели лапшу и пили 7UP; американцы, датчане — кто хотите. Откуда они взялись? Как сюда попали? Что вообще происходит?
Рядом с хижиной администрации была установлена доска, исписанная правилами, как например: «Зарегистрируйтесь в офисе национального парка», «Выходите за пределы гостевого центра только в сопровождении сотрудников», «Носите брюки и ботинки» и «Берегитесь змей».
У террасы лежало небольшое чучело дракона. Я говорю «небольшое», потому что оно было всего четыре фута длиной. Набили его нелепо раскоряченным, оно было распластано по земле, передние конечности вытянуты вперёд, задние лежали вдоль длинного конусообразного хвоста. Сначала я слегка опешил, но потом подошёл, чтобы поближе его рассмотреть.
Оно открыло глаза и стало рассматривать меня.
Я отпрыгнул назад с воплем изумления, который вызвал взрывы издевательского хохота с террасы.
— Это всего лишь дракон, — крикнула девушка-американка.
Я подошёл к ней.
— Давно вы все здесь? — спросил я.
— О, несколько часов, — сказала она. — Мы приплыли на пароме из Лабуан Баджо. Насмотрелись на драконов. Надоели они уже. Еда здесь ужасная.
— Какой такой паром? — спросил я.
— Ходит почти каждый день.
— О… о, понятно. Из Лабуан Баджо?
— Вам надо пойти и расписаться в книге для посетителей в офисе, — сказала она, указав на офис.
Весьма обескураженный, я присоединился к Марку и Гейнор.
— Не такого я ожидал, — сказал Марк, который стоял посреди кучи нашего доблестного багажа, держа четырёх цыплят. — А нам обязательно было вот это привозить? — спросил он у Кири.
Кири сказал, что привести цыплят для кухни всегда хорошая идея. В противном случае нам пришлось бы есть рыбу и лапшу.
— Я думаю, что предпочитаю рыбу, — сказала Гейнор.
Кири объяснил, что она неправа и на самом деле она предпочитает цыплёнка, а не рыбу. Люди с Запада, объяснил он, предпочитают цыплят. Это все знают. Рыба — дешёвая еда для крестьян. А мы будем есть цыплят, это круто, и мы их предпочитаем.
Он взял цыплят, связанных вместе длинным куском верёвки, положил около багажа и потащил нас по ступенькам в офис парка, где один из служащих выдал нам бланки и карандаш.
Едва только мы начали заполнять бланки, вписывая туда номера наших паспортов, дату, страну и город рождения и всякое такое, снаружи внезапно раздался шум.
Сначала мы не обратили внимания, сражаясь с воспоминаниями о девичьих фамилиях наших матерей и пытаясь уразуметь, кого записать в ближайшие родственники. Но переполох снаружи усиливался, и мы внезапно поняли, что это звук паникующих цыплят. Наших цыплят.
Мы выбежали наружу. На цыплят напало чучело дракона. Один из них был у него в пасти, и дракон крутил головой, но как только увидел, что к нему приближаемся мы и остальные, он резво помчался за угол здания и дальше по расчищенному участку, поднимая клубы пыли. В пыли за ним кувыркались остальные цыплята, орущие и паникующие, которых он тащил за собой, всё ещё связанных верёвкой.
После того как дракон отбежал от нас ярдов на тридцать, он остановился и свирепым рывком головы перекусил верёвку. Освобождённые трое цыплят суматошно ринулись к деревьям, визжа и вопя, они носились по всё уменьшавшемуся кругу, в то время как работники парка носились за ними, пытаясь их ухватить. Дракон, избавившись от лишних цыплят, помчался галопом и скрылся в густом подлеске.
После многих «прошу вас» и «нет, после вас» мы опасливо побежали туда, где он исчез, добежали, запыхавшиеся и слегка нервничающие. Мы заглянули туда.
В подлеске был скрыт большой бугор, на который дракон заполз и остановился. Густая растительность не давала подойти ближе чем на ярд к этой штуке, да не очень-то и хотелось.
Он лежал довольно спокойно. Между его челюстей торчала задняя часть цыплёнка, щуплые ноги которого бесшумно колотили по воздуху. Дракон невозмутимо смотрел на нас повёрнутым к нам одним глазом, — круглым, тёмным, коричневым глазом.
Есть что-то чрезвычайно неприятное в том, чтобы смотреть на глаз, который смотрит на вас; особенно если он практически такого же размера, как и ваш, и если штука, из которой он смотрит, — ящерица. Ещё неприятно, когда ящерица моргает. Это не обычное резкое рефлекторное движение, но медленное, обдуманное моргание, которое даёт вам понять, что ящерица осознаёт свои действия.
Задняя часть цыплёнка всё ещё слабо трепыхалась, дракон пошевелил челюстями, чтобы цыплёнок своими брыканьями протолкнул себя дальше в драконью глотку. Он сделал так ещё пару раз, пока наконец только одна тощая цыплячья нога не осталась нелепо торчать из пасти этого существа. Никаких других движений он не делал. Просто смотрел на нас. В итоге не он, а мы ретировались, дрожа от необъяснимого холодного ужаса.
Почему? размышляли мы, сидя на террасе кафетерия и пытаясь прийти в себя при помощи 7UP. Все трое сидели с побледневшими лицами, как будто только что стали свидетелями отвратительного, противоестественного убийства. По крайней мере, в такой ситуации убийца не должен смотреть нам в глаза столь безразлично, как смотрел он. Может быть, причиной нашей тревоги было исходившее от него холодное, уверенное превосходство. Но какие бы злобные эмоции мы ни пытались приписать ящерице, мы знали, что это эмоции совсем не ящерицы, а наши собственные. Ящерица просто делала своё ящеричное дело обычным, прямолинейным ящеричным образом. Она совершенно ничего не знает об ужасе, вине, стыде, уродстве — обо всём том, что мы, исключительно греховные и стыдящиеся животные, пытаемся на неё навалить. Так что всё снова возвращается к нам самим, словно отражаясь от её единственного неподвижного и безучастного глаза.
Подавленные мыслью о своём ужасающем отражении, мы тихо сидели и ждали обеда.
Обед.
В свете всех недавних событий дня обед внезапно стал выглядеть весьма противоречивым мероприятием.
На обед, как оказалось, был не цыплёнок. Не цыплёнок, потому что дракон же его съел. Как кухня смогла определить, что цыплёнок, которого съел дракон, являлся именно тем цыплёнком, которого следовало готовить на обед, нам понять не удалось. Но, по-видимому, как раз здесь таилась причина, по которой нам дали пустую лапшу. И мы были за это признательны.
Мы говорили о том, как легко допустить ошибку, очеловечивая животных, и о том, что проецировать наши собственные чувства и восприятия на них будет неуместным и неподходящим. Мы вообще понятия не имеем, каково это — быть очень большой ящерицей; и, если уж на то пошло, ящерица тоже, потому что она не осознаёт себя очень большой ящерицей, но просто продолжает ею быть. Реагировать с отвращением на её поведение — значит допустить ошибку, применив к ней критерии, подходящие только для человека. Каждый из нас по-своему приспосабливается к миру и учится выживать в нём различными путями. То, что работает как успешное поведение для нас, не работает для ящериц, и наоборот.
— Например, — сказал Марк, — мы не поедаем наших детёнышей, если можем до них дотянуться, всякий раз, когда хотим слегка подзакусить.
— Что? — сказала Гейнор, отложив нож и вилку.
— Детёныш дракона всего лишь еда по отношению к взрослому дракону, — продолжил Марк. — Он двигается, в нём есть немного мяса. Это еда. Большинство животных выживают, потому что взрослые приобрели инстинкт не есть своих детёнышей. Драконы выживают, потому что детёныши драконов приобрели инстинкт залезать на деревья. Взрослые слишком большие и тяжёлые, так что детёныши просто сидят на деревьях до тех пор, пока не подрастут до состояния, когда смогут о себе позаботиться. Хотя некоторых ловят, что тоже неплохо. Помогает пережить времена, когда оскудевают пищевые ресурсы, и помогает поддерживать популяцию на разумном уровне. В общем, едят их иногда, вот и всё.
— Сколько всего этих штук осталось? — тихо спросил я.
— Около пяти тысяч.
— А сколько их раньше было?
— Около пяти тысяч. Насколько известно, приблизительно столько их было всегда.
— Так значит, они не совсем в опасности?
— Ну, вообще-то в опасности, потому что среди них только триста пятьдесят репродуктивных самок. Мы не знаем, типичное это количество или нет, но кажется, что это довольно мало. Кроме того, если у животного низкая популяция и оно живёт в очень ограниченном районе, как всего несколько островов в случае с драконами, оно чрезвычайно уязвимо к переменам в местах обитания, а куда бы ни прибыли люди, места обитания изменяются очень быстро.
— Так значит, лучше бы нас здесь не было.
— Это спорный вопрос, — сказал Марк. — Если никто не будет здесь за ними присматривать, то весьма велики шансы, что что-то может пойти не так. Всего один лесной пожар или эпидемия в оленьей популяции могут стереть драконов с лица земли. Также вызывает беспокойство возможность, что растущая человеческая популяция на островах почувствует, что вполне может обойтись и без драконов. Драконы опасны не только тем, что один из них может вас сожрать. Если вас всего лишь укусили — у вас уже очень серьёзные проблемы. Дело в том, что, когда дракон нападает на лошадь или буйвола, он не обязательно собирается убить их здесь и сейчас. Если случится драка, то его могут ранить, а в этом никакой пользы нет, так что иногда дракон только укусит и уйдёт. Но бактерии, живущие в драконьей слюне, настолько вирулентные, что раны не заживают и животное умрёт через несколько дней от заражения крови[3], после чего дракон сможет съесть его на досуге. Или другой дракон может съесть, если первым найдёт — они не переживают по таким пустякам. Для популяции полезно, если окрестности регулярно снабжаются сильно ранеными и умирающими животными. Есть широко известный случай с французом, которого укусил дракон и который умер в Париже спустя два года. Рана гноилась и просто никак не заживала. К несчастью, в Париже не нашлось драконов, чтобы этим воспользоваться, так что в тот раз стратегия дала сбой, но обычно она неплохо работает. В общем, штука в том, что эта дрянь живёт у вас прямо на пороге, и, хотя деревенские жители на Комодо и Ринче довольно терпеливы, существуют истории о нападениях и смертях. И вероятно, по мере роста человеческого населения возникнет больший конфликт интересов и гораздо меньше терпимости к тому, что, когда выходишь прогуляться, есть шанс остаться без ноги, а твои кишки может вырвать проходящий мимо дракон. И вот, как мы видим, Комодо теперь национальный парк под охраной. Пришло время, когда необходимо активное и намеренное вмешательство, чтобы спасти редкие виды, а это обычно сопровождается общественным интересом. А общественный интерес сопровождается общественным доступом. Если он внимательно контролируется и негативное воздействие сведено к минимуму, то всё в порядке. Я так думаю. Не буду притворяться, у меня есть некоторые сомнения.
— У меня есть весьма серьёзные сомнения по поводу всего этого места, — сказала Гейнор, вздрогнув. — Тут как будто ползущая злоба кругом.
— Твоё воображение разыгралось, — сказал Марк. — Для натуралиста здесь просто рай.
Внезапно с крыши террасы раздался шуршащий звук, и большая змея пролетела мимо нас на землю. Тут же подоспели двое работников парка и отогнали эту штуку подальше в кусты.
— И вовсе не моё воображение, — сказала Гейнор.
— Знаю, — сказал Марк с энтузиазмом. — Здесь чудесно.
Днём в сопровождении Кири и одного из работников парка мы отправились исследовать окрестности. Драконов мы не нашли, но, когда безудержно продирались сквозь подлесок, мы наткнулись на птицу, которая мне очень близка.
У меня вполне заслуженная репутация помешанного на всяких технических штуковинах, и я бываю счастлив просидеть целый день, программируя свой компьютер для выполнения задания, на которое вручную ушло бы секунд десять. Десять секунд, говорю я себе, это десять секунд. Время дорого, и десять секунд тоже, и они стоят счастливо проведённого дня в попытках разработать путь для их экономии.
Птица, которую мы обнаружили, называется большеног, и у неё очень похожие взгляды на жизнь.
Большеног выглядит как тощий шустрый цыплёнок, но преимуществом его над цыплёнком является то, что он может летать, хоть и не очень хорошо. Однако так он способен удрать от драконов, которые умеют летать только в сказках и ночных кошмарах, мучивших меня, когда я пытался спать на Комодо.
В большеноге интересно то, что он разработал приспособление для экономии своего труда. Труд, которого он пытается избежать, — торчать в гнезде целый день и высиживать яйца, в то время, когда он мог бы гулять и делать всякие полезные вещи.
Тут нужно сказать, что, вообще-то, саму птицу мы не увидели, хотя нам вроде бы показалось, что она мелькнула в подлеске. Но мы, однако, увидели её устройство для экономии труда, а его не заметить было сложно. Это коническая груда плотно наваленной земли и гниющей растительности около шести футов высотой и шести футов в основании. Вообще, куча была ещё выше, чем казалась, потому что навалена она была в яме, которая сама фута три глубиной.
Я только что радостно просидел час за компьютером, составляя программу, которая тут же выдаст мне объём этой кучи. Программа получилась очень изящная, просто восхитительная, в ней есть всякие всплывающие менюшечки и прочие штуки; и пользой от её написания является то, что теперь, если в будущем мне понадобится узнать объём гнезда большенога, я введу базовые размеры и компьютер выдаст ответ меньше чем за секунду — чудесная экономия времени. С другой стороны, полагаю, вряд ли в будущем возникнет ситуация, когда мне понадобится узнать объём гнезда большенога, но и неважно. Объём кучи был немногим больше девяти кубических ярдов.
Эта куча — автоматический инкубатор. Тепло, получающееся от химической реакции гниения растительности, передаётся яйцам, закопанным внутри кучи. И не просто передаётся. Убавляя или добавляя материал к куче, большеног способен поддерживать точную температуру, необходимую для правильной инкубации яиц.
Так что для выведения потомства большеногу надо всего-то вырыть яму в земле в три кубических ярда, наполнить её тремя кубическими ярдами гниющих растений, собрать ещё шесть кубических ярдов растений, соорудить из них кучу и потом постоянно проверять температуру и бегать вокруг, убавляя или добавляя части к куче.
И таким образом он избавляется от необходимости сидеть на яйцах время от времени.
Всё это меня очень порадовало, и хорошее настроение сопровождало всю дорогу до деревни и далее, ровно до того момента, когда мы вошли в двери хижины, которую нам выделили для ночлега.
Она была довольно большой и построенной, как я уже говорил, на столбах, по очевидным причинам. Однако дерево, из которого она была построена, наполовину сгнило, в маленьких спальнях матрасы были отсыревшие и воняли, в углах была по-зловещему огромная паутина, дохлые крысы на полу, и запах как из засорившегося унитаза. Ночью мы отважно попытались там спать, но в итоге были изгнаны шумом драки крыс со змеями на чердаке, забрали спальные мешки в лодку и устроились спать на палубе.
***
[3] В настоящее время эта точка зрения отвергается и считается, что драконы ядовитые.
Всякое интересное:
Большеног, конечно, ещё известен под названием сорная кура. Но "большеног" лучше вставлялось в текст, поэтому вот так.
Комодо на гугломэпсах. Там же куча фотографий.
Сайт парка, весь какой-то кривой... https://www.komodonationalpark.org/
Поможите кто чем может, люди добрые. Ну и злые, без разницы. Подайте переводчику на пропитание. Карта Сбера 4817 7602 0663 3418.
Продолжение следует.
Следующий кусок слегка мрачноватый, надо заметить.
В тот момент, когда мы прошли под аркой, в нос ударил сильный запах. Надо пройти под аркой, чтобы его почувствовать. Если вы не прошли, то ещё не прибыли и вы не сможете почувствовать сильный, тяжёлый, заплесневелый запах Комодо.
Следующим ударом по нашему бесстрашию стала довольно аккуратно проложенная тропа. Она вела от причала параллельно берегу к следующему и самому главному удару по нашему бесстрашию — деревне для посетителей.
Деревня представляла собой группу по-сказочному ветхих деревянных построек, там были: административный центр управления островом (который является заповедником), терраса кафетерия и небольшой музей. За всем этим стояли возведённые на столбах гостевые хижины, где-то с полдюжины, которые располагались около внутренней части крутого полукруглого склона.
Время было в районе обеда, и около дюжины человек сидели в кафетерии, они ели лапшу и пили 7UP; американцы, датчане — кто хотите. Откуда они взялись? Как сюда попали? Что вообще происходит?
Рядом с хижиной администрации была установлена доска, исписанная правилами, как например: «Зарегистрируйтесь в офисе национального парка», «Выходите за пределы гостевого центра только в сопровождении сотрудников», «Носите брюки и ботинки» и «Берегитесь змей».
У террасы лежало небольшое чучело дракона. Я говорю «небольшое», потому что оно было всего четыре фута длиной. Набили его нелепо раскоряченным, оно было распластано по земле, передние конечности вытянуты вперёд, задние лежали вдоль длинного конусообразного хвоста. Сначала я слегка опешил, но потом подошёл, чтобы поближе его рассмотреть.
Оно открыло глаза и стало рассматривать меня.
Я отпрыгнул назад с воплем изумления, который вызвал взрывы издевательского хохота с террасы.
— Это всего лишь дракон, — крикнула девушка-американка.
Я подошёл к ней.
— Давно вы все здесь? — спросил я.
— О, несколько часов, — сказала она. — Мы приплыли на пароме из Лабуан Баджо. Насмотрелись на драконов. Надоели они уже. Еда здесь ужасная.
— Какой такой паром? — спросил я.
— Ходит почти каждый день.
— О… о, понятно. Из Лабуан Баджо?
— Вам надо пойти и расписаться в книге для посетителей в офисе, — сказала она, указав на офис.
Весьма обескураженный, я присоединился к Марку и Гейнор.
— Не такого я ожидал, — сказал Марк, который стоял посреди кучи нашего доблестного багажа, держа четырёх цыплят. — А нам обязательно было вот это привозить? — спросил он у Кири.
Кири сказал, что привести цыплят для кухни всегда хорошая идея. В противном случае нам пришлось бы есть рыбу и лапшу.
— Я думаю, что предпочитаю рыбу, — сказала Гейнор.
Кири объяснил, что она неправа и на самом деле она предпочитает цыплёнка, а не рыбу. Люди с Запада, объяснил он, предпочитают цыплят. Это все знают. Рыба — дешёвая еда для крестьян. А мы будем есть цыплят, это круто, и мы их предпочитаем.
Он взял цыплят, связанных вместе длинным куском верёвки, положил около багажа и потащил нас по ступенькам в офис парка, где один из служащих выдал нам бланки и карандаш.
Едва только мы начали заполнять бланки, вписывая туда номера наших паспортов, дату, страну и город рождения и всякое такое, снаружи внезапно раздался шум.
Сначала мы не обратили внимания, сражаясь с воспоминаниями о девичьих фамилиях наших матерей и пытаясь уразуметь, кого записать в ближайшие родственники. Но переполох снаружи усиливался, и мы внезапно поняли, что это звук паникующих цыплят. Наших цыплят.
Мы выбежали наружу. На цыплят напало чучело дракона. Один из них был у него в пасти, и дракон крутил головой, но как только увидел, что к нему приближаемся мы и остальные, он резво помчался за угол здания и дальше по расчищенному участку, поднимая клубы пыли. В пыли за ним кувыркались остальные цыплята, орущие и паникующие, которых он тащил за собой, всё ещё связанных верёвкой.
После того как дракон отбежал от нас ярдов на тридцать, он остановился и свирепым рывком головы перекусил верёвку. Освобождённые трое цыплят суматошно ринулись к деревьям, визжа и вопя, они носились по всё уменьшавшемуся кругу, в то время как работники парка носились за ними, пытаясь их ухватить. Дракон, избавившись от лишних цыплят, помчался галопом и скрылся в густом подлеске.
После многих «прошу вас» и «нет, после вас» мы опасливо побежали туда, где он исчез, добежали, запыхавшиеся и слегка нервничающие. Мы заглянули туда.
В подлеске был скрыт большой бугор, на который дракон заполз и остановился. Густая растительность не давала подойти ближе чем на ярд к этой штуке, да не очень-то и хотелось.
Он лежал довольно спокойно. Между его челюстей торчала задняя часть цыплёнка, щуплые ноги которого бесшумно колотили по воздуху. Дракон невозмутимо смотрел на нас повёрнутым к нам одним глазом, — круглым, тёмным, коричневым глазом.
Есть что-то чрезвычайно неприятное в том, чтобы смотреть на глаз, который смотрит на вас; особенно если он практически такого же размера, как и ваш, и если штука, из которой он смотрит, — ящерица. Ещё неприятно, когда ящерица моргает. Это не обычное резкое рефлекторное движение, но медленное, обдуманное моргание, которое даёт вам понять, что ящерица осознаёт свои действия.
Задняя часть цыплёнка всё ещё слабо трепыхалась, дракон пошевелил челюстями, чтобы цыплёнок своими брыканьями протолкнул себя дальше в драконью глотку. Он сделал так ещё пару раз, пока наконец только одна тощая цыплячья нога не осталась нелепо торчать из пасти этого существа. Никаких других движений он не делал. Просто смотрел на нас. В итоге не он, а мы ретировались, дрожа от необъяснимого холодного ужаса.
Почему? размышляли мы, сидя на террасе кафетерия и пытаясь прийти в себя при помощи 7UP. Все трое сидели с побледневшими лицами, как будто только что стали свидетелями отвратительного, противоестественного убийства. По крайней мере, в такой ситуации убийца не должен смотреть нам в глаза столь безразлично, как смотрел он. Может быть, причиной нашей тревоги было исходившее от него холодное, уверенное превосходство. Но какие бы злобные эмоции мы ни пытались приписать ящерице, мы знали, что это эмоции совсем не ящерицы, а наши собственные. Ящерица просто делала своё ящеричное дело обычным, прямолинейным ящеричным образом. Она совершенно ничего не знает об ужасе, вине, стыде, уродстве — обо всём том, что мы, исключительно греховные и стыдящиеся животные, пытаемся на неё навалить. Так что всё снова возвращается к нам самим, словно отражаясь от её единственного неподвижного и безучастного глаза.
Подавленные мыслью о своём ужасающем отражении, мы тихо сидели и ждали обеда.
Обед.
В свете всех недавних событий дня обед внезапно стал выглядеть весьма противоречивым мероприятием.
На обед, как оказалось, был не цыплёнок. Не цыплёнок, потому что дракон же его съел. Как кухня смогла определить, что цыплёнок, которого съел дракон, являлся именно тем цыплёнком, которого следовало готовить на обед, нам понять не удалось. Но, по-видимому, как раз здесь таилась причина, по которой нам дали пустую лапшу. И мы были за это признательны.
Мы говорили о том, как легко допустить ошибку, очеловечивая животных, и о том, что проецировать наши собственные чувства и восприятия на них будет неуместным и неподходящим. Мы вообще понятия не имеем, каково это — быть очень большой ящерицей; и, если уж на то пошло, ящерица тоже, потому что она не осознаёт себя очень большой ящерицей, но просто продолжает ею быть. Реагировать с отвращением на её поведение — значит допустить ошибку, применив к ней критерии, подходящие только для человека. Каждый из нас по-своему приспосабливается к миру и учится выживать в нём различными путями. То, что работает как успешное поведение для нас, не работает для ящериц, и наоборот.
— Например, — сказал Марк, — мы не поедаем наших детёнышей, если можем до них дотянуться, всякий раз, когда хотим слегка подзакусить.
— Что? — сказала Гейнор, отложив нож и вилку.
— Детёныш дракона всего лишь еда по отношению к взрослому дракону, — продолжил Марк. — Он двигается, в нём есть немного мяса. Это еда. Большинство животных выживают, потому что взрослые приобрели инстинкт не есть своих детёнышей. Драконы выживают, потому что детёныши драконов приобрели инстинкт залезать на деревья. Взрослые слишком большие и тяжёлые, так что детёныши просто сидят на деревьях до тех пор, пока не подрастут до состояния, когда смогут о себе позаботиться. Хотя некоторых ловят, что тоже неплохо. Помогает пережить времена, когда оскудевают пищевые ресурсы, и помогает поддерживать популяцию на разумном уровне. В общем, едят их иногда, вот и всё.
— Сколько всего этих штук осталось? — тихо спросил я.
— Около пяти тысяч.
— А сколько их раньше было?
— Около пяти тысяч. Насколько известно, приблизительно столько их было всегда.
— Так значит, они не совсем в опасности?
— Ну, вообще-то в опасности, потому что среди них только триста пятьдесят репродуктивных самок. Мы не знаем, типичное это количество или нет, но кажется, что это довольно мало. Кроме того, если у животного низкая популяция и оно живёт в очень ограниченном районе, как всего несколько островов в случае с драконами, оно чрезвычайно уязвимо к переменам в местах обитания, а куда бы ни прибыли люди, места обитания изменяются очень быстро.
— Так значит, лучше бы нас здесь не было.
— Это спорный вопрос, — сказал Марк. — Если никто не будет здесь за ними присматривать, то весьма велики шансы, что что-то может пойти не так. Всего один лесной пожар или эпидемия в оленьей популяции могут стереть драконов с лица земли. Также вызывает беспокойство возможность, что растущая человеческая популяция на островах почувствует, что вполне может обойтись и без драконов. Драконы опасны не только тем, что один из них может вас сожрать. Если вас всего лишь укусили — у вас уже очень серьёзные проблемы. Дело в том, что, когда дракон нападает на лошадь или буйвола, он не обязательно собирается убить их здесь и сейчас. Если случится драка, то его могут ранить, а в этом никакой пользы нет, так что иногда дракон только укусит и уйдёт. Но бактерии, живущие в драконьей слюне, настолько вирулентные, что раны не заживают и животное умрёт через несколько дней от заражения крови[3], после чего дракон сможет съесть его на досуге. Или другой дракон может съесть, если первым найдёт — они не переживают по таким пустякам. Для популяции полезно, если окрестности регулярно снабжаются сильно ранеными и умирающими животными. Есть широко известный случай с французом, которого укусил дракон и который умер в Париже спустя два года. Рана гноилась и просто никак не заживала. К несчастью, в Париже не нашлось драконов, чтобы этим воспользоваться, так что в тот раз стратегия дала сбой, но обычно она неплохо работает. В общем, штука в том, что эта дрянь живёт у вас прямо на пороге, и, хотя деревенские жители на Комодо и Ринче довольно терпеливы, существуют истории о нападениях и смертях. И вероятно, по мере роста человеческого населения возникнет больший конфликт интересов и гораздо меньше терпимости к тому, что, когда выходишь прогуляться, есть шанс остаться без ноги, а твои кишки может вырвать проходящий мимо дракон. И вот, как мы видим, Комодо теперь национальный парк под охраной. Пришло время, когда необходимо активное и намеренное вмешательство, чтобы спасти редкие виды, а это обычно сопровождается общественным интересом. А общественный интерес сопровождается общественным доступом. Если он внимательно контролируется и негативное воздействие сведено к минимуму, то всё в порядке. Я так думаю. Не буду притворяться, у меня есть некоторые сомнения.
— У меня есть весьма серьёзные сомнения по поводу всего этого места, — сказала Гейнор, вздрогнув. — Тут как будто ползущая злоба кругом.
— Твоё воображение разыгралось, — сказал Марк. — Для натуралиста здесь просто рай.
Внезапно с крыши террасы раздался шуршащий звук, и большая змея пролетела мимо нас на землю. Тут же подоспели двое работников парка и отогнали эту штуку подальше в кусты.
— И вовсе не моё воображение, — сказала Гейнор.
— Знаю, — сказал Марк с энтузиазмом. — Здесь чудесно.
Днём в сопровождении Кири и одного из работников парка мы отправились исследовать окрестности. Драконов мы не нашли, но, когда безудержно продирались сквозь подлесок, мы наткнулись на птицу, которая мне очень близка.
У меня вполне заслуженная репутация помешанного на всяких технических штуковинах, и я бываю счастлив просидеть целый день, программируя свой компьютер для выполнения задания, на которое вручную ушло бы секунд десять. Десять секунд, говорю я себе, это десять секунд. Время дорого, и десять секунд тоже, и они стоят счастливо проведённого дня в попытках разработать путь для их экономии.
Птица, которую мы обнаружили, называется большеног, и у неё очень похожие взгляды на жизнь.
Большеног выглядит как тощий шустрый цыплёнок, но преимуществом его над цыплёнком является то, что он может летать, хоть и не очень хорошо. Однако так он способен удрать от драконов, которые умеют летать только в сказках и ночных кошмарах, мучивших меня, когда я пытался спать на Комодо.
В большеноге интересно то, что он разработал приспособление для экономии своего труда. Труд, которого он пытается избежать, — торчать в гнезде целый день и высиживать яйца, в то время, когда он мог бы гулять и делать всякие полезные вещи.
Тут нужно сказать, что, вообще-то, саму птицу мы не увидели, хотя нам вроде бы показалось, что она мелькнула в подлеске. Но мы, однако, увидели её устройство для экономии труда, а его не заметить было сложно. Это коническая груда плотно наваленной земли и гниющей растительности около шести футов высотой и шести футов в основании. Вообще, куча была ещё выше, чем казалась, потому что навалена она была в яме, которая сама фута три глубиной.
Я только что радостно просидел час за компьютером, составляя программу, которая тут же выдаст мне объём этой кучи. Программа получилась очень изящная, просто восхитительная, в ней есть всякие всплывающие менюшечки и прочие штуки; и пользой от её написания является то, что теперь, если в будущем мне понадобится узнать объём гнезда большенога, я введу базовые размеры и компьютер выдаст ответ меньше чем за секунду — чудесная экономия времени. С другой стороны, полагаю, вряд ли в будущем возникнет ситуация, когда мне понадобится узнать объём гнезда большенога, но и неважно. Объём кучи был немногим больше девяти кубических ярдов.
Эта куча — автоматический инкубатор. Тепло, получающееся от химической реакции гниения растительности, передаётся яйцам, закопанным внутри кучи. И не просто передаётся. Убавляя или добавляя материал к куче, большеног способен поддерживать точную температуру, необходимую для правильной инкубации яиц.
Так что для выведения потомства большеногу надо всего-то вырыть яму в земле в три кубических ярда, наполнить её тремя кубическими ярдами гниющих растений, собрать ещё шесть кубических ярдов растений, соорудить из них кучу и потом постоянно проверять температуру и бегать вокруг, убавляя или добавляя части к куче.
И таким образом он избавляется от необходимости сидеть на яйцах время от времени.
Всё это меня очень порадовало, и хорошее настроение сопровождало всю дорогу до деревни и далее, ровно до того момента, когда мы вошли в двери хижины, которую нам выделили для ночлега.
Она была довольно большой и построенной, как я уже говорил, на столбах, по очевидным причинам. Однако дерево, из которого она была построена, наполовину сгнило, в маленьких спальнях матрасы были отсыревшие и воняли, в углах была по-зловещему огромная паутина, дохлые крысы на полу, и запах как из засорившегося унитаза. Ночью мы отважно попытались там спать, но в итоге были изгнаны шумом драки крыс со змеями на чердаке, забрали спальные мешки в лодку и устроились спать на палубе.
***
[3] В настоящее время эта точка зрения отвергается и считается, что драконы ядовитые.
Всякое интересное:
Большеног, конечно, ещё известен под названием сорная кура. Но "большеног" лучше вставлялось в текст, поэтому вот так.
Комодо на гугломэпсах. Там же куча фотографий.
Сайт парка, весь какой-то кривой... https://www.komodonationalpark.org/
Поможите кто чем может, люди добрые. Ну и злые, без разницы. Подайте переводчику на пропитание. Карта Сбера 4817 7602 0663 3418.
Продолжение следует.
Следующий кусок слегка мрачноватый, надо заметить.