![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
hygiyДвое людей ждали нас в «терминале» аэропорта или, лучше сказать, хижине. Их звали Кири и Муус, и, как и большинство индонезийцев, которых мы встречали, они были невысокими, гибкими, худыми, с отменным здоровьем, и мы понятия не имели, кто они такие.
Кири был обаятельным человеком с квадратным лицом, копной вьющихся чёрных волос и солидными чёрными усами, которые располагались над его верхней губой как плитка шоколада. У него был очень глубокий и вместе с тем очень тонкий голос, без какой-либо конкретности, так что его разговор напоминал простуженное карканье. Большая часть его ремарок состояла из медленной, ленивой улыбки умудрённого опытом человека и пары придушенных хрипов из задней части глотки. Казалось, на уме у него всегда что-то другое. Если он вам улыбался, то улыбка никогда не доходила до вас, но повисала в воздухе где-то посредине или вовсе оставалась при нём. Муус был куда более прямолинейным, хотя быстро выяснилось, что Муус был не «Муусом», а «Мусом», сокращённым от имени Хиеронимус. Я немного глупо себя чувствовал из-за того, что расслышал его как «Муус». Вряд ли индонезийского островитянина назвали бы в честь большого канадского оленя[2]. Хотя не менее странно, пожалуй, что его назвали Хиеронимус с непроизносимым «Хиерони».
Нас должен был встречать некто мистер Чондо, и предполагалось, что он станет нашим гидом. Я был озадачен, почему из всех индонезийцев, с которыми мы знакомились до сего времени, он единственный назывался «мистер». Такое обращение придавало ему ореол таинственности и романтики, который он сейчас не мог развеять, потому что, оказывается, ушёл нырять. Он вернётся, как объяснили Кири и Муус, очень скоро, и они пришли, чтобы нам это сообщить.
Мы поблагодарили их, загрузили в кузов грузовика-пикапа наш багаж, уселись сверху и запрыгали по ухабам в город Лабуан Баджо. В самолёте нам сказали, что на всём острове Флорес есть только три грузовика. Мимо шести из них мы проехали по пути. Практически всё, что нам рассказывали в Индонезии, оказывалось неправдой, иногда почти сразу же. За тем исключением, когда нам говорили, что некое событие должно произойти немедленно — чтобы это оказалось неправдой, приходилось прождать довольно долго.
Основываясь на предыдущем опыте, мы решили сразу же заехать в «Авиалинии Мерпати» и подтвердить билеты на обратный рейс. Обитателем офиса оказался человек в сандалиях и с полевой радиостанцией, при помощи которой он делал все распоряжения относительно полётов. Ручки для записей у него не было, так что все распоряжения ему приходилось запоминать, по возможности. Он сказал, что лучше бы мы купили билеты только в одну сторону и чтобы обратные билеты купили сейчас у них. Никто, сказал он, не покупает у них билетов, а деньги им бы пригодились.
Мы спросили, сколько человек летит на обратном рейсе. Он посмотрел в список и ответил, что восемь. Я заметил, заглянув ему через плечо, что в списке только один человек, кроме нас троих, и спросил, откуда он взял восьмерых. Всё просто, объяснил он. На этом рейсе их всегда восемь.
Как выяснилось несколько дней спустя, он был совершенно прав. Наверно, здесь был сокрыт какой-то заковыристый принцип, и «Бритиш Эйрвэйз», TWA, «Люфтганза» и пр. могли бы отлично заработать, если б поняли, в чём тут суть.
Дорога в город была пыльной. Воздух был гораздо горячее и более влажный, чем на Бали, полный пьянящих запахов деревьев и кустарников. Я спросил Марка, не узнаёт ли он запах каких-нибудь деревьев, а он ответил, что нет, потому что он зоолог. Он сказал, что среди всего этого может выделить запах желтохохлатого какаду, но на большее он не способен. Вскоре мимолётные, трудноуловимые запахи сменились авторитетным смрадом лабуан-баджийской канализации. Когда мы, грохоча, въехали в город, грузовик оказался окружён бегущими улыбающимися детьми, которые были чрезвычайно рады нас видеть и дождаться не могли, чтобы показать нам свою новую игрушку — одноногого цыплёнка. Вдоль длинной главной улицы выстроились ещё несколько из трёх грузовиков Флореса; стоял шум из смеси детских голосов и хрипящего бульканья магнитофонной записи муэдзина, трубящей с минарета, который ненадёжно высился над крытой железом мечетью. Канавы по неизвестной причине были заполнены жизнерадостно ярко-зелёной жижей.
Гостевой дом или небольшая гостиница в Индонезии называется «лосмен». В самый главный городской лосмен мы отправились, чтобы дождаться там мистера Чондо. Мы не вселились, потому что собирались плыть на Комодо уже сегодня днём, и в любом случае лосмен был практически пустой — спешить было некуда. Мы коротали время в крытом дворике, служившем столовой, попивали пиво и болтали с другими посетителями, которые заходили время от времени.
Когда мы наконец смекнули, что в итоге на Комодо нам сегодня не попасть, поскольку день клонился к закату, а мистер Чондо не появлялся, лосмен был уже очень даже заполнен, и внезапно мы запаниковали по поводу того, где будем сегодня спать.
Маленький мальчик вышел и сказал, что у них ещё осталась спальня, если она нам нужна, и повёл нас наверх по расшатанным ступенькам. Оказалось, что коридор, по которому мы шли в спальню, как раз и был спальней. Нас ввёл в заблуждение тот факт, что в коридоре не было кроватей, но мы согласились с тем, что и так сойдёт, и вернулись во двор. Где нас приветствовал наконец мистер Чондо, невысокий харизматичный человек, который сказал, что всё организовано и мы отплываем на лодке в семь утра.
Как насчёт козы? беспокойно спросили мы.
Он пожал плечами. Какой козы? спросил он.
Разве нам не нужна коза?
На Комодо полно коз, заверил он нас. Но возможно, мы хотим захватить одну специально для путешествия?
Мы сказали, что не очень-то хотим. А он сказал, что сделал такое предположение исходя лишь из того, что коза, по-видимому, единственная вещь, которую мы не планируем захватить. Мы восприняли это в качестве сатирического замечания по поводу куч нашего доблестного багажа, которыми были окружены, и вежливо посмеялись. Потом он пожелал нам доброй ночи и посоветовал хорошенько выспаться.
Сон в Лабуан Баджо, однако, оказался чем-то вроде теста на выносливость.
Быть разбуженным петухами на рассвете не такая уж проблема. Проблема возникает, когда петухи ошибаются со временем рассвета. В час ночи они внезапно взрываются кудахтаньем и воплями. В час тридцать они постепенно осознают свою ошибку и замолкают, как раз когда приходит время для главных собачьих драк вечера. Драки обычно начинаются с небольших схваток между энтузиастами из молодого поколения, а уж после туда вливается целый хор тяжеловесов, давая отличное представление о том, что будет, если рухнуть на самое дно преисподней вместе с Лондонским симфоническим оркестром.
Весьма познавательно бывает выяснить, что две кошачьих драки могут с лёгкостью наделать столько же шума, сколько сорок собачьих. Жаль, что выяснять приходится в два тридцать утра, но ведь и котам в Лабуан Баджо есть много о чём пожаловаться. Им с рождения отрубают хвосты; предполагается, что это приносит удачу, хотя и не самим котам, разумеется.
Когда коты завершают свои стенания по этому поводу, петухам внезапно ударяет в голову, что уже рассвет и уже пора. Не пора, конечно. До рассвета ещё два часа, и вам ещё предстоит приобщиться к соревнованиям в громкости гудков продуктовых фургонов под аккомпанемент генеральной репетиции развода, потребность в котором внезапно возникла в соседней комнате.
В итоге всё успокаивается, и ваши веки начинают благодарно смыкаться в божественной предрассветной тиши, и потом, через пять минут, для петухов наконец настаёт правильное время.
Час или два спустя, измождённые и взъерошенные, мы стояли у причала, окружённые кучами нашего экспедиционного багажа, и взирали с небывалой отвагой на двадцать миль самых суровых, самых коварных морей на Востоке — место встречи необузданных и опасных гигантских масс воды, безостановочный хаос водоворотов и поперечных волн.
Похоже было на деревенскую запруду.
Рябь от далёких рыбацких лодок доходила до самого берега через всё море, утреннее солнце нежилось на нём как на простыне.
Фрегаты Ариели и белобрюхие орланы безмятежно кружили над нами, — во всяком случае, так их назвал Марк. Мне они казались чёрными пятнами.
Мы там были, а вот мистер Чондо — нет. Где-то через час, однако, появился Кири в своей обычной роли: он объяснил, что мистер Чондо не придёт, но вместо мистера Чондо с нами поплывёт он, Кири, а также его гитара. И капитан был, вообще-то, не капитаном, но отцом капитана. И мы плывём на другой лодке. Хорошая новость была в том, что мы плывём определённо на Комодо и путешествие должно занять всего около четырёх часов.
Лодка оказалась довольно изящным рыбацким судном двадцати трёх футов длиной под названием «Раода», и её команда, когда мы все загрузились и отчалили, состояла из нас, Кири, отца капитана, двух мальчишек лет по двенадцать, носившихся по лодке, и четырёх цыплят.
День стоял тихий и умиротворяющий. Двое мальчишек шныряли по лодке как кошки, мигом разворачивали и поднимали паруса при каждом дуновении ветра, потом, когда ветер прекращался, снова спускали их, заводили двигатель и тут же засыпали. Для разнообразия нам сейчас совершенно нечего было делать, да мы ничем бы и не смогли помочь; так что мы расположились на палубе, смотрели на убегавшее море, смотрели на хохлатых крачек и морских орланов, летавших над нами, смотрели на летучих рыб, проносившихся иногда около лодки.
Четыре цыплёнка сидели на носу лодки и смотрели на нас.
Один из самых беспокоящих аспектов путешествий в отдалённых частях света — необходимость брать с собой пищу в ещё живом виде. Для западного человека, привыкшего получать цыплят из супермаркета завёрнутыми в полиэтилен, довольно дискомфортно долго плыть на маленькой лодке с четырьмя цыплятами, наблюдающими за вами с глубоким мрачным подозрением, которое вы не в состоянии развеять.
Несмотря на то что цыплята с индонезийских островов наверняка проводят куда более естественную и весёлую жизнь, чем выращенные на птицефабрике в Англии, люди, глазом не моргнув покупающие что-то такое в виде полуфабриката, расстраиваются куда больше по поводу цыплёнка, с которым они провели время на лодке. Наверно, в глубины психики западного человека заложено табу — не употреблять в пищу того, с кем у тебя был социальный контакт.
Как выяснилось впоследствии, не всех четверых нам предстояло съесть. Не знаю уж, какому там богу в запутанном индуистском пантеоне досталось унизительное задание определения цыплячьих судеб, но сегодня он явно пребывал в весьма буйном настроении и запланировал небольшой кавардак.
И затем наконец показался остров Комодо, выползавший к нам из-за горизонта. Цвет моря вокруг лодки изменился от тяжёлого чернильно-чёрного, которым он был предыдущие несколько часов, до светлого прозрачно-синего. Но сам остров возвышался над водой мрачной и тёмной массой, хотя, возможно, это мы были излишне впечатлительны.
По мере приближения его угрюмая форма постепенно обретала детали в виде огромных зубчатых скал и тяжело вздымающихся холмов за ними. Когда мы подплыли ещё ближе, стало возможно различить детали растительности. Там были пальмы, но росли они довольно скудно. Они были эпизодически натыканы по гребням холмов, как будто у острова были колючки, или как если бы кто-нибудь накидал небольших дротиков в холмы. Это напомнило мне иллюстрацию из «Путешествий Гулливера», где Гулливер привязан к земле лилипутами и в него воткнуты дюжины лилипутских стрел.
Образов, которые остров давал воображению, было трудно избежать. Скалистые выступы принимали форму гигантских треугольных зубов, а тёмные и унылые серо-коричневые холмы вздымались как огромные складки шкуры ящера. Само собой, если бы я был мореплавателем в неизведанных водах, то первым делом написал бы на карте: «Здесь водятся драконы».
Но чем сильнее я всматривался в остров, в то время как он проползал мимо нашего правого борта, и чем сильнее пытался отфильтровать порывы разыгравшегося воображения, тем больше образов наваливалось на меня. Гряда холмов, протянувшаяся широкими изгибами к воде, сильно морщась у изгибов, обрела контуры ноги ящера — не из-за формы как таковой, но благодаря естественной взаимосвязи своих контуров с тяжёлой плотностью структуры.
У меня впервые возникали такие образы, но во время наших дальнейших путешествий, совершённых за этот год, ещё несколько раз накатывало то же чувство: каждый новый вид местности, посещённый нами в разных частях мира, казалось, обладает характерной палитрой цветов, текстур, форм и контуров, которые и делают его самим собой. И формы жизни, которые вы обнаружите там, кажется, будут нарисованы той же самой особой палитрой. Это отчасти можно объяснить при помощи вполне очевидных известных механизмов. Например, для многих существ камуфляж является механизмом выживания и эволюция будет делать избирательный выбор в его пользу. Но масштаб означенных интуитивных и, возможно, наполовину выдуманных соответствий может быть гораздо больше и более общим.
Мы постепенно начинаем доходить до множества новых идей о том, как возникают формы в природе. И вполне допустимо предположить, что, по мере того как мы открываем новое во фрактальной геометрии, странных аттракторах, лежащих в сердце недавно возникших теорий хаоса, и как взаимодействуют математики роста и эрозии, мы, может быть, откроем, что наблюдаемые отголоски форм или текстур не полностью вымышлены или случайны. Может быть.
Нечто вроде подобных гипотез я высказал Марку, а он сказал, что я чушь мелю. Потому что он смотрит вместе со мной на один и тот же ландшафт, и я должен принять, что это всё моё воображение и мне голову напекло индонезийским солнцем.
***
[2] Moose — лось (англ.)
Всякое интересное:
Ээ... что-то сегодня ничего особо и нету...
Ах, да. Периодически в тексте встречаются диалоги вида
Нечто среднее между прямой и косвенной речью. Пунктуация в них выглядит несколько странной. Это авторский стиль, оставлено намеренно.
Поддержите переводчика рублём. Желательно не одним. Карта Сбера 4817 7602 0663 3418.
Продолжение следует.
Кири был обаятельным человеком с квадратным лицом, копной вьющихся чёрных волос и солидными чёрными усами, которые располагались над его верхней губой как плитка шоколада. У него был очень глубокий и вместе с тем очень тонкий голос, без какой-либо конкретности, так что его разговор напоминал простуженное карканье. Большая часть его ремарок состояла из медленной, ленивой улыбки умудрённого опытом человека и пары придушенных хрипов из задней части глотки. Казалось, на уме у него всегда что-то другое. Если он вам улыбался, то улыбка никогда не доходила до вас, но повисала в воздухе где-то посредине или вовсе оставалась при нём. Муус был куда более прямолинейным, хотя быстро выяснилось, что Муус был не «Муусом», а «Мусом», сокращённым от имени Хиеронимус. Я немного глупо себя чувствовал из-за того, что расслышал его как «Муус». Вряд ли индонезийского островитянина назвали бы в честь большого канадского оленя[2]. Хотя не менее странно, пожалуй, что его назвали Хиеронимус с непроизносимым «Хиерони».
Нас должен был встречать некто мистер Чондо, и предполагалось, что он станет нашим гидом. Я был озадачен, почему из всех индонезийцев, с которыми мы знакомились до сего времени, он единственный назывался «мистер». Такое обращение придавало ему ореол таинственности и романтики, который он сейчас не мог развеять, потому что, оказывается, ушёл нырять. Он вернётся, как объяснили Кири и Муус, очень скоро, и они пришли, чтобы нам это сообщить.
Мы поблагодарили их, загрузили в кузов грузовика-пикапа наш багаж, уселись сверху и запрыгали по ухабам в город Лабуан Баджо. В самолёте нам сказали, что на всём острове Флорес есть только три грузовика. Мимо шести из них мы проехали по пути. Практически всё, что нам рассказывали в Индонезии, оказывалось неправдой, иногда почти сразу же. За тем исключением, когда нам говорили, что некое событие должно произойти немедленно — чтобы это оказалось неправдой, приходилось прождать довольно долго.
Основываясь на предыдущем опыте, мы решили сразу же заехать в «Авиалинии Мерпати» и подтвердить билеты на обратный рейс. Обитателем офиса оказался человек в сандалиях и с полевой радиостанцией, при помощи которой он делал все распоряжения относительно полётов. Ручки для записей у него не было, так что все распоряжения ему приходилось запоминать, по возможности. Он сказал, что лучше бы мы купили билеты только в одну сторону и чтобы обратные билеты купили сейчас у них. Никто, сказал он, не покупает у них билетов, а деньги им бы пригодились.
Мы спросили, сколько человек летит на обратном рейсе. Он посмотрел в список и ответил, что восемь. Я заметил, заглянув ему через плечо, что в списке только один человек, кроме нас троих, и спросил, откуда он взял восьмерых. Всё просто, объяснил он. На этом рейсе их всегда восемь.
Как выяснилось несколько дней спустя, он был совершенно прав. Наверно, здесь был сокрыт какой-то заковыристый принцип, и «Бритиш Эйрвэйз», TWA, «Люфтганза» и пр. могли бы отлично заработать, если б поняли, в чём тут суть.
Дорога в город была пыльной. Воздух был гораздо горячее и более влажный, чем на Бали, полный пьянящих запахов деревьев и кустарников. Я спросил Марка, не узнаёт ли он запах каких-нибудь деревьев, а он ответил, что нет, потому что он зоолог. Он сказал, что среди всего этого может выделить запах желтохохлатого какаду, но на большее он не способен. Вскоре мимолётные, трудноуловимые запахи сменились авторитетным смрадом лабуан-баджийской канализации. Когда мы, грохоча, въехали в город, грузовик оказался окружён бегущими улыбающимися детьми, которые были чрезвычайно рады нас видеть и дождаться не могли, чтобы показать нам свою новую игрушку — одноногого цыплёнка. Вдоль длинной главной улицы выстроились ещё несколько из трёх грузовиков Флореса; стоял шум из смеси детских голосов и хрипящего бульканья магнитофонной записи муэдзина, трубящей с минарета, который ненадёжно высился над крытой железом мечетью. Канавы по неизвестной причине были заполнены жизнерадостно ярко-зелёной жижей.
Гостевой дом или небольшая гостиница в Индонезии называется «лосмен». В самый главный городской лосмен мы отправились, чтобы дождаться там мистера Чондо. Мы не вселились, потому что собирались плыть на Комодо уже сегодня днём, и в любом случае лосмен был практически пустой — спешить было некуда. Мы коротали время в крытом дворике, служившем столовой, попивали пиво и болтали с другими посетителями, которые заходили время от времени.
Когда мы наконец смекнули, что в итоге на Комодо нам сегодня не попасть, поскольку день клонился к закату, а мистер Чондо не появлялся, лосмен был уже очень даже заполнен, и внезапно мы запаниковали по поводу того, где будем сегодня спать.
Маленький мальчик вышел и сказал, что у них ещё осталась спальня, если она нам нужна, и повёл нас наверх по расшатанным ступенькам. Оказалось, что коридор, по которому мы шли в спальню, как раз и был спальней. Нас ввёл в заблуждение тот факт, что в коридоре не было кроватей, но мы согласились с тем, что и так сойдёт, и вернулись во двор. Где нас приветствовал наконец мистер Чондо, невысокий харизматичный человек, который сказал, что всё организовано и мы отплываем на лодке в семь утра.
Как насчёт козы? беспокойно спросили мы.
Он пожал плечами. Какой козы? спросил он.
Разве нам не нужна коза?
На Комодо полно коз, заверил он нас. Но возможно, мы хотим захватить одну специально для путешествия?
Мы сказали, что не очень-то хотим. А он сказал, что сделал такое предположение исходя лишь из того, что коза, по-видимому, единственная вещь, которую мы не планируем захватить. Мы восприняли это в качестве сатирического замечания по поводу куч нашего доблестного багажа, которыми были окружены, и вежливо посмеялись. Потом он пожелал нам доброй ночи и посоветовал хорошенько выспаться.
Сон в Лабуан Баджо, однако, оказался чем-то вроде теста на выносливость.
Быть разбуженным петухами на рассвете не такая уж проблема. Проблема возникает, когда петухи ошибаются со временем рассвета. В час ночи они внезапно взрываются кудахтаньем и воплями. В час тридцать они постепенно осознают свою ошибку и замолкают, как раз когда приходит время для главных собачьих драк вечера. Драки обычно начинаются с небольших схваток между энтузиастами из молодого поколения, а уж после туда вливается целый хор тяжеловесов, давая отличное представление о том, что будет, если рухнуть на самое дно преисподней вместе с Лондонским симфоническим оркестром.
Весьма познавательно бывает выяснить, что две кошачьих драки могут с лёгкостью наделать столько же шума, сколько сорок собачьих. Жаль, что выяснять приходится в два тридцать утра, но ведь и котам в Лабуан Баджо есть много о чём пожаловаться. Им с рождения отрубают хвосты; предполагается, что это приносит удачу, хотя и не самим котам, разумеется.
Когда коты завершают свои стенания по этому поводу, петухам внезапно ударяет в голову, что уже рассвет и уже пора. Не пора, конечно. До рассвета ещё два часа, и вам ещё предстоит приобщиться к соревнованиям в громкости гудков продуктовых фургонов под аккомпанемент генеральной репетиции развода, потребность в котором внезапно возникла в соседней комнате.
В итоге всё успокаивается, и ваши веки начинают благодарно смыкаться в божественной предрассветной тиши, и потом, через пять минут, для петухов наконец настаёт правильное время.
Час или два спустя, измождённые и взъерошенные, мы стояли у причала, окружённые кучами нашего экспедиционного багажа, и взирали с небывалой отвагой на двадцать миль самых суровых, самых коварных морей на Востоке — место встречи необузданных и опасных гигантских масс воды, безостановочный хаос водоворотов и поперечных волн.
Похоже было на деревенскую запруду.
Рябь от далёких рыбацких лодок доходила до самого берега через всё море, утреннее солнце нежилось на нём как на простыне.
Фрегаты Ариели и белобрюхие орланы безмятежно кружили над нами, — во всяком случае, так их назвал Марк. Мне они казались чёрными пятнами.
Мы там были, а вот мистер Чондо — нет. Где-то через час, однако, появился Кири в своей обычной роли: он объяснил, что мистер Чондо не придёт, но вместо мистера Чондо с нами поплывёт он, Кири, а также его гитара. И капитан был, вообще-то, не капитаном, но отцом капитана. И мы плывём на другой лодке. Хорошая новость была в том, что мы плывём определённо на Комодо и путешествие должно занять всего около четырёх часов.
Лодка оказалась довольно изящным рыбацким судном двадцати трёх футов длиной под названием «Раода», и её команда, когда мы все загрузились и отчалили, состояла из нас, Кири, отца капитана, двух мальчишек лет по двенадцать, носившихся по лодке, и четырёх цыплят.
День стоял тихий и умиротворяющий. Двое мальчишек шныряли по лодке как кошки, мигом разворачивали и поднимали паруса при каждом дуновении ветра, потом, когда ветер прекращался, снова спускали их, заводили двигатель и тут же засыпали. Для разнообразия нам сейчас совершенно нечего было делать, да мы ничем бы и не смогли помочь; так что мы расположились на палубе, смотрели на убегавшее море, смотрели на хохлатых крачек и морских орланов, летавших над нами, смотрели на летучих рыб, проносившихся иногда около лодки.
Четыре цыплёнка сидели на носу лодки и смотрели на нас.
Один из самых беспокоящих аспектов путешествий в отдалённых частях света — необходимость брать с собой пищу в ещё живом виде. Для западного человека, привыкшего получать цыплят из супермаркета завёрнутыми в полиэтилен, довольно дискомфортно долго плыть на маленькой лодке с четырьмя цыплятами, наблюдающими за вами с глубоким мрачным подозрением, которое вы не в состоянии развеять.
Несмотря на то что цыплята с индонезийских островов наверняка проводят куда более естественную и весёлую жизнь, чем выращенные на птицефабрике в Англии, люди, глазом не моргнув покупающие что-то такое в виде полуфабриката, расстраиваются куда больше по поводу цыплёнка, с которым они провели время на лодке. Наверно, в глубины психики западного человека заложено табу — не употреблять в пищу того, с кем у тебя был социальный контакт.
Как выяснилось впоследствии, не всех четверых нам предстояло съесть. Не знаю уж, какому там богу в запутанном индуистском пантеоне досталось унизительное задание определения цыплячьих судеб, но сегодня он явно пребывал в весьма буйном настроении и запланировал небольшой кавардак.
И затем наконец показался остров Комодо, выползавший к нам из-за горизонта. Цвет моря вокруг лодки изменился от тяжёлого чернильно-чёрного, которым он был предыдущие несколько часов, до светлого прозрачно-синего. Но сам остров возвышался над водой мрачной и тёмной массой, хотя, возможно, это мы были излишне впечатлительны.
По мере приближения его угрюмая форма постепенно обретала детали в виде огромных зубчатых скал и тяжело вздымающихся холмов за ними. Когда мы подплыли ещё ближе, стало возможно различить детали растительности. Там были пальмы, но росли они довольно скудно. Они были эпизодически натыканы по гребням холмов, как будто у острова были колючки, или как если бы кто-нибудь накидал небольших дротиков в холмы. Это напомнило мне иллюстрацию из «Путешествий Гулливера», где Гулливер привязан к земле лилипутами и в него воткнуты дюжины лилипутских стрел.
Образов, которые остров давал воображению, было трудно избежать. Скалистые выступы принимали форму гигантских треугольных зубов, а тёмные и унылые серо-коричневые холмы вздымались как огромные складки шкуры ящера. Само собой, если бы я был мореплавателем в неизведанных водах, то первым делом написал бы на карте: «Здесь водятся драконы».
Но чем сильнее я всматривался в остров, в то время как он проползал мимо нашего правого борта, и чем сильнее пытался отфильтровать порывы разыгравшегося воображения, тем больше образов наваливалось на меня. Гряда холмов, протянувшаяся широкими изгибами к воде, сильно морщась у изгибов, обрела контуры ноги ящера — не из-за формы как таковой, но благодаря естественной взаимосвязи своих контуров с тяжёлой плотностью структуры.
У меня впервые возникали такие образы, но во время наших дальнейших путешествий, совершённых за этот год, ещё несколько раз накатывало то же чувство: каждый новый вид местности, посещённый нами в разных частях мира, казалось, обладает характерной палитрой цветов, текстур, форм и контуров, которые и делают его самим собой. И формы жизни, которые вы обнаружите там, кажется, будут нарисованы той же самой особой палитрой. Это отчасти можно объяснить при помощи вполне очевидных известных механизмов. Например, для многих существ камуфляж является механизмом выживания и эволюция будет делать избирательный выбор в его пользу. Но масштаб означенных интуитивных и, возможно, наполовину выдуманных соответствий может быть гораздо больше и более общим.
Мы постепенно начинаем доходить до множества новых идей о том, как возникают формы в природе. И вполне допустимо предположить, что, по мере того как мы открываем новое во фрактальной геометрии, странных аттракторах, лежащих в сердце недавно возникших теорий хаоса, и как взаимодействуют математики роста и эрозии, мы, может быть, откроем, что наблюдаемые отголоски форм или текстур не полностью вымышлены или случайны. Может быть.
Нечто вроде подобных гипотез я высказал Марку, а он сказал, что я чушь мелю. Потому что он смотрит вместе со мной на один и тот же ландшафт, и я должен принять, что это всё моё воображение и мне голову напекло индонезийским солнцем.
***
[2] Moose — лось (англ.)
Всякое интересное:
Ээ... что-то сегодня ничего особо и нету...
Ах, да. Периодически в тексте встречаются диалоги вида
Как насчёт козы? беспокойно спросили мы.
Он пожал плечами. Какой козы? спросил он.
Нечто среднее между прямой и косвенной речью. Пунктуация в них выглядит несколько странной. Это авторский стиль, оставлено намеренно.
Поддержите переводчика рублём. Желательно не одним. Карта Сбера 4817 7602 0663 3418.
Продолжение следует.