![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
hygiyОк, поехали.
По такому случаю заведён специальный тэг - lcts.
Книга, по моим сведениям, на русский не переводилась и не издавалась. Сейчас её тоже издавать не хотят почему-то, все вопросы к АСТ. У буржуев вышла в 1991. Так что при прочтении (ежели таковое случится) прошу учитывать, что, например, "нынешний век" - это XX, "прошлый" - XIX и т. п. Ну и ещё всякое за тридцать лет поменялось.
Красных строк не будет, извиняйте. Как их автоматом в хтмл переделать я не знаю, а руками весь текст править - кукуха съедет.
Примечаний изначально было раза в два больше, я их по возможности сокращал, чтобы не напрягать потенциальный народ. Т. к. интернетовский формат более свободный, то постараюсь в конце постов добавлять пояснения, ссылки и разные прикольные штуки.
Посвящается Алану ле Гарсмиеру
С особой благодарностью Сью Фристоун и Лайзе Гласс
за редактуру, исследования и просто за то, что были рядом
Прутьевая технология
Я совсем не ожидал, что так всё обернётся. В 1985 по воле журналистского случая меня послали на Мадагаскар вместе с Марком Каруордином, чтобы попробовать найти почти исчезнувший вид лемура под названием ай-ай. Мы трое раньше не были знакомы. Я никогда не встречал Марка, Марк никогда не встречал меня, а лемура ай-ай, по-видимому, вообще никто не встречал уже много лет.
Идея швырнуть нас всех в этот омут принадлежала журналу «Обзервер». Марк — исключительно опытный и компетентный зоолог, работавший в то время для Всемирного фонда дикой природы; ему предполагалась роль того парня, который знает, о чём говорит. Моя роль, и для неё я как раз подходил идеально, состояла в том, чтобы быть абсолютно невежественным не-зоологом, для которого всё, что с нами случится, будет полным сюрпризом. А ай-ай должен был делать только то, что все ай-ай делают уже миллионы лет, — сидеть на дереве и прятаться.
Ай-ай — ночной лемур. Это существо очень странно выглядит, как будто его смастерили из кусков других животных. Он немного похож на большую кошку с ушами летучей мыши, зубами бобра, хвостом как большое страусиное перо, со средним пальцем как длинный сухой прутик, и его огромные глаза пялятся куда-то мимо, в совершенно иной мир, расположенный за вашим левым плечом.
Как практически всё, что живёт на Мадагаскаре, этот лемур не обитает больше нигде на земле. Он происходит из того периода земной истории, когда Мадагаскар всё ещё оставался частью материковой Африки (которая и сама была частью суперконтинента Гондвана); в то время предки мадагаскарских лемуров были доминирующими приматами повсеместно. Когда Мадагаскар отделился в Индийский океан, он стал полностью изолированным от эволюционных изменений, которые происходили в остальном мире. Это спасательный плот из другого времени. Сейчас это как будто маленькая, хрупкая отдельная планета.
Главным эволюционным изменением, которое миновало Мадагаскар, было пришествие обезьян. Обезьяны произошли от тех же предков, что и лемуры, но у них был больший мозг и они стали агрессивными конкурентами за те же места обитания. Если лемуры предпочитали шастать по деревьям и развлекаться на досуге, то обезьяны были амбициозны и их интересовали разные штуки, особенно прутья. Прутьями, как оказалось, можно делать то, что без прутьев делать нельзя: выкапывать всякое, тыкать во всякое, бить всякое. Обезьяны заняли весь мир, а ветвь лемуров из семьи приматов везде вымерла. Везде, кроме Мадагаскара, до которого за миллионы лет обезьяны так и не добрались.
И вот пятнадцать сотен лет назад обезьяны всё же прибыли, или, во всяком случае, потомки обезьян — мы. Благодаря ошеломительным успехам прутьевой технологии мы прибыли сначала на каноэ, потом на кораблях и наконец на самолётах. И снова стали конкурировать за те же места обитания. Только на этот раз при помощи огня и мачете, и домашних животных, и асфальта с бетоном. Лемуры снова борются за выживание.
Мой самолёт, полный потомков обезьян, прибыл в аэропорт Антананариву. Здесь мы впервые встретились с Марком, который вылетел раньше, чтобы подготовить экспедицию. Марк объяснил положение вещей:
— Всё пошло не так, — сказал он.
Он был высоким, темноволосым и немногословным, и у него был лёгкий нервный тик. Он объяснил, что раньше был просто высоким, темноволосым и немногословным, но события последних дней его доконали. По крайней мере, пытался объяснить. Ко всему прочему, он потерял голос и хрипел из-за того, что пришлось слишком много кричать.
— Я почти отправил тебе телеграмму, чтобы ты не приезжал, — сказал он. — Вся эта затея просто кошмар. Я здесь уже пять дней и до сих пор жду, когда хоть что-нибудь пойдёт как надо. Посол в Брюсселе уверил меня, что министерство сельского хозяйства сможет предоставить нам два лендровера и вертолёт. А оказалось, что у них есть только мопед, да и тот сломан. Ещё посол в Брюсселе обещал, что мы сможем ехать прямо на север; но — внезапно — оказалось, что по дороге проехать нельзя, так как её переделывают китайцы, только нам об этом знать ни к чему. Что означает «внезапно», я тоже не знаю, потому что, по-видимому, они занимаются этим уже десять лет. В общем так, я думаю, что смог кое-что устроить, но нужно поспешить, — добавил он. — Самолёт в джунгли улетает через два часа, и мы должны быть в нём. У нас есть времени едва-едва, чтобы закинуть твой лишний багаж в гостиницу, и то если поторопимся. Э, что-то ведь тут лишнее, да?
Он с тревогой взглянул на меня, тащившего кучу сумок, а после, со всё возрастающим беспокойством, на кейсы от камер «Никон», объективов и треног, которые наш фотограф Алан ле Гарсмиер, прилетевший со мной, деловито загружал в микроавтобус.
— Ах да, кстати вспомнил, — сказал Марк. — Я тут только что выяснил, что нам, вероятно, не разрешат вывезти из страны никаких плёнок.
Я молча полез в микроавтобус. После тринадцати часов в самолёте из Парижа я был уставшим и дезориентированным и очень надеялся принять душ, побриться, хорошенько выспаться ночью, а уж после с утра за чашкой чая не спеша попытаться найти на карте Мадагаскар. Я попробовал собраться и взять себя в руки. Я вдруг осознал, что понятия не имею, зачем я, писатель, автор юмористической приключенческой фантастики, здесь нахожусь. Я сижу, моргая от яркости тропического солнца, и пытаюсь понять, какой такой реакции ждёт от меня Марк. Он суетился вокруг, давал указания одному носильщику, терпеливо объяснял другому, что тот, вообще-то, не наши сумки понёс, производил запутанные переговоры с водителем — постепенно создавал из хаоса подобие порядка.
Мадагаскар, подумал я. Ай-ай, подумал я. Почти исчезнувший лемур. Отправляемся в джунгли через два часа. Мне отчаянно нужно было выдать что-нибудь блестящее и глубокомысленное.
— Э, ты думаешь, нам вообще удастся увидеть этого зверя? — спросил я, когда Марк забрался внутрь и захлопнул дверь. Он заулыбался мне.
— Ну, посол в Брюсселе уверил меня, что ни черта у нас не выйдет, никакой надежды, — сказал он, — разве что случайно повезёт. Добро пожаловать, — добавил он, когда мы начали слалом по рытвинам дороги в город, — на Мадагаскар.
Антананариву произносится как «Тананариве», большую часть нынешнего века так же его и писали. Когда в конце прошлого века французы захватили Мадагаскар («колонизировали» — слишком мягкое слово для тех, кто занял страну, которая и без их присутствия прекрасно себя чувствовала, но на которую Франция просто положила глаз), их возмутила забавная мадагаскарская привычка не произносить первый и последний слоги названий. Они решили, руководствуясь своим рациональным галлийским разумением, что раз название так произносится, то, чёрт возьми, пусть оно так и пишется. Вот как если бы кто-нибудь захватил Англию и объявил нам, что теперь Лейчестер надо писать «Лестер» и нам должно это нравиться. Принудить к такому написанию нас можно бы было, но нам бы это не нравилось, как и мадагаскарцам. Когда они избавились от французов в 1960, они тут же восстановили старые написания названий и оставили себе только кухню и бюрократию.
Раньше я был автостопщиком без гроша в кармане, спал в полях и телефонных будках. Но мне пришла в голову идея, и одним из самых занятных её последствий стало то, что теперь издатели посылают меня в дорогущие туры по всему миру и снимают мне гостиничные номера, в которых, чтобы найти кровать, надо сначала открыть несколько дверей. Вообще-то, я как раз прибыл из США прямо с такого тура; и первой реакцией на то, что я сплю теперь на цементном полу в хижине, полной пауков, посреди джунглей, стало — как ни странно — небывалое облегчение. Недели мозготряски с Американ Экспресс смылись как грязь под душем, и я мог прилечь и наслаждаться чудесным, умиротворяющим, ужасным дискомфортом. Было заметно, что Марк не осознаёт сути дела, и поначалу он беспокойно спрашивал, показывая моё место на полу: «Э, тут нормально? Мне говорили, что будет матрас… Мм, может быть, попробовать взбить для тебя цемент?» А мне приходилось твердить: «Ты не понимаешь. Это здорово. Это чудесно. Я неделями о таком мечтал».
По правде говоря, прилечь мы вовсе не смогли. Ай-ай — ночное животное и днём свиданий не назначает. Тех нескольких ай-ай, о которых точно было известно, что они ещё существуют в 1985 году, можно было увидеть (или, как правило, не увидеть) на крохотном идиллическом островке под названием Нуси-мангабе, покрытом влажными тропическими лесами; он расположен вблизи северо-восточного побережья Мадагаскара, и туда перевезли ай-ай двадцать лет назад. Это их последнее убежище на земле, и никому не разрешается его посещать без специального правительственного разрешения, которое Марк раздобыл для нас. Здесь была наша хижина, и здесь мы ночь за ночью продирались сквозь лес под проливным дождём, освещая путь крохотными, слабыми фонариками (большие и мощные, которые я привёз, остались с «лишним» багажом в антананаривском «Хилтоне»), до тех пор… пока мы не встретили ай-ай.
Удивительно. Мы в самом деле нашли этого зверя. Нам удалось только мельком увидеть его в течение нескольких секунд, когда он медленно карабкался по ветке в паре футов над нашими головами и смотрел вниз сквозь дождь с безмятежным недоумением, пытаясь определить, что мы за штуки такие. Но в тот момент было сложно не почувствовать себя совершенно ошеломлённым.
Почему?
Потому что, как я осознал позже, я был обезьяной, смотревшей на лемура.
Прилетев из Нью-Йорка и Парижа в Антананариву на «Боинге-747», пролетев до Диего-Суареса на старом пропеллерном самолёте, приехав в порт Маруанцетры на ещё более старом грузовике, доплыв до Нуси-мангабе на лодке такой старой и разваливающейся, что её почти невозможно было отличить от коряг на берегу, и, наконец, предприняв ночную прогулку в древний тропический лес, мы как бы совершили путешествие назад во времени, сквозь все фазы наших экспериментов с прутьевой технологией, в ту среду обитания, из которой мы изначально вытеснили лемуров. И вот он, один из самых последних, смотрит на меня, как я уже говорил, с безмятежным недоумением.
На следующий день Марк и я сидели на ступеньках хижины в лучах утреннего солнца, делали заметки и обсуждали идеи для статьи о нашей экспедиции, которую я собирался написать для «Обзервера». Марк подробно объяснил мне историю лемуров, а я сказал, что, по-моему, здесь кроется ирония. Сперва Мадагаскар был для лемуров убежищем, свободным от обезьян, отделённым от континентальной Африки, а теперь Нуси-мангабе пришлось стать убежищем, свободным от обезьян, отделённым от Мадагаскара. И убежища становятся всё меньше и меньше, а обезьяны уже вот прямо тут — сидят и пишут заметки обо всём этом.
— Разница, — сказал Марк, — в том, что первое свободное от обезьян убежище получилось случайно. А второе — сами обезьяны и создали. Так что, полагаю, будет справедливо отметить, что рост нашего интеллекта дал нам не только большую силу, но и понимание последствий её использования. Он дал нам возможность контролировать нашу среду обитания, но также и возможность контролировать самих себя.
— Ну, к делу, — продолжил Марк. — К делу. Сейчас на Мадагаскаре двадцать один вид лемуров[1], из которых ай-ай считается самым редким. Это означает, что на сей момент он ближе всех к краю пропасти. Когда-то видов было больше сорока. Почти половину из них через край уже перетолкнули. Если говорить только о лемурах. Практически всё, что живёт во влажном тропическом лесу Мадагаскара, не живёт больше нигде. А от леса здесь осталось всего десять процентов. Если говорить только о Мадагаскаре. Ты был когда-нибудь в континентальной Африке?
— Нет.
— Один вид за другим оказываются на пути в небытие. И это весьма крупные животные. Осталось меньше двадцати северных белых носорогов, и идёт отчаянное сражение, чтобы защитить их от браконьеров. Они в Заире. Горные гориллы — с ними то же самое; они одни из ближайших живущих родственников человека, а мы почти истребили их за нынешний век. Но такое и во всём остальном мире творится. Ты слышал про какапо?
— Про что?
— Какапо. Это самый большой в мире, самый толстый, самый не-способный-летать попугай. Он живёт в Новой Зеландии. Самая странная птица из всех, что я знаю. И наверняка станет такой же знаменитой, как дронт, если исчезнет.
— Сколько их осталось?
— Сорок, и число уменьшается. А ты знаешь о речном дельфине из Янцзы?
— Нет.
— О драконе с Комодо? О родригесской летучей лисице?
— Подожди минуту, подожди минуту, — сказал я. Зайдя в хижину, я принялся нетерпеливо обшаривать всё вокруг в поисках одного из ценнейших обезьяньих творений. Оно состоит из прутьев, раздроблённых в кашу, сплюснутых в листы и скреплённых вместе чем-то вроде того, что раньше скрепляло вместе корову. Я вынес свой органайзер наружу и принялся перелистывать страницы, в то время как солнечный свет за моей спиной струился сквозь деревья и какие-то лохматые лемуры кричали друг другу всякое.
— Так, — сказал я, усаживаясь обратно на ступеньку. — Мне тут надо будет пару романов написать, но вот… э… что ты собираешься делать в 1988?
***
[1] По данным на 1985. В последние десятилетия было открыто много новых видов, также произошли некоторые перестановки в классификации, по поводу которой в научной среде до сих пор нет единого мнения. В настоящее время считается, что существует около ста видов лемуров. (Здесь и далее примечания переводчика.)
Всякое полезное:
Нуси-мангабе на гугломэпсах
Ай-ай на сайте МСОП
Четверть века спустя Марк и Стивен Фрай зырят на ай-ай в зоопарке
Отблагодарить переводчика можно посредством перечисления ему посильной суммы на карту Сбера 4817 7602 0663 3418.
Продолжение следует.
По такому случаю заведён специальный тэг - lcts.
Книга, по моим сведениям, на русский не переводилась и не издавалась. Сейчас её тоже издавать не хотят почему-то, все вопросы к АСТ. У буржуев вышла в 1991. Так что при прочтении (ежели таковое случится) прошу учитывать, что, например, "нынешний век" - это XX, "прошлый" - XIX и т. п. Ну и ещё всякое за тридцать лет поменялось.
Красных строк не будет, извиняйте. Как их автоматом в хтмл переделать я не знаю, а руками весь текст править - кукуха съедет.
Примечаний изначально было раза в два больше, я их по возможности сокращал, чтобы не напрягать потенциальный народ. Т. к. интернетовский формат более свободный, то постараюсь в конце постов добавлять пояснения, ссылки и разные прикольные штуки.
Douglas Adams, Mark Carwardine
Last Chance to See
Дуглас Адамс, Марк Каруордин
Последний шанс увидеть
Посвящается Алану ле Гарсмиеру
С особой благодарностью Сью Фристоун и Лайзе Гласс
за редактуру, исследования и просто за то, что были рядом
Прутьевая технология
Я совсем не ожидал, что так всё обернётся. В 1985 по воле журналистского случая меня послали на Мадагаскар вместе с Марком Каруордином, чтобы попробовать найти почти исчезнувший вид лемура под названием ай-ай. Мы трое раньше не были знакомы. Я никогда не встречал Марка, Марк никогда не встречал меня, а лемура ай-ай, по-видимому, вообще никто не встречал уже много лет.
Идея швырнуть нас всех в этот омут принадлежала журналу «Обзервер». Марк — исключительно опытный и компетентный зоолог, работавший в то время для Всемирного фонда дикой природы; ему предполагалась роль того парня, который знает, о чём говорит. Моя роль, и для неё я как раз подходил идеально, состояла в том, чтобы быть абсолютно невежественным не-зоологом, для которого всё, что с нами случится, будет полным сюрпризом. А ай-ай должен был делать только то, что все ай-ай делают уже миллионы лет, — сидеть на дереве и прятаться.
Ай-ай — ночной лемур. Это существо очень странно выглядит, как будто его смастерили из кусков других животных. Он немного похож на большую кошку с ушами летучей мыши, зубами бобра, хвостом как большое страусиное перо, со средним пальцем как длинный сухой прутик, и его огромные глаза пялятся куда-то мимо, в совершенно иной мир, расположенный за вашим левым плечом.
Как практически всё, что живёт на Мадагаскаре, этот лемур не обитает больше нигде на земле. Он происходит из того периода земной истории, когда Мадагаскар всё ещё оставался частью материковой Африки (которая и сама была частью суперконтинента Гондвана); в то время предки мадагаскарских лемуров были доминирующими приматами повсеместно. Когда Мадагаскар отделился в Индийский океан, он стал полностью изолированным от эволюционных изменений, которые происходили в остальном мире. Это спасательный плот из другого времени. Сейчас это как будто маленькая, хрупкая отдельная планета.
Главным эволюционным изменением, которое миновало Мадагаскар, было пришествие обезьян. Обезьяны произошли от тех же предков, что и лемуры, но у них был больший мозг и они стали агрессивными конкурентами за те же места обитания. Если лемуры предпочитали шастать по деревьям и развлекаться на досуге, то обезьяны были амбициозны и их интересовали разные штуки, особенно прутья. Прутьями, как оказалось, можно делать то, что без прутьев делать нельзя: выкапывать всякое, тыкать во всякое, бить всякое. Обезьяны заняли весь мир, а ветвь лемуров из семьи приматов везде вымерла. Везде, кроме Мадагаскара, до которого за миллионы лет обезьяны так и не добрались.
И вот пятнадцать сотен лет назад обезьяны всё же прибыли, или, во всяком случае, потомки обезьян — мы. Благодаря ошеломительным успехам прутьевой технологии мы прибыли сначала на каноэ, потом на кораблях и наконец на самолётах. И снова стали конкурировать за те же места обитания. Только на этот раз при помощи огня и мачете, и домашних животных, и асфальта с бетоном. Лемуры снова борются за выживание.
Мой самолёт, полный потомков обезьян, прибыл в аэропорт Антананариву. Здесь мы впервые встретились с Марком, который вылетел раньше, чтобы подготовить экспедицию. Марк объяснил положение вещей:
— Всё пошло не так, — сказал он.
Он был высоким, темноволосым и немногословным, и у него был лёгкий нервный тик. Он объяснил, что раньше был просто высоким, темноволосым и немногословным, но события последних дней его доконали. По крайней мере, пытался объяснить. Ко всему прочему, он потерял голос и хрипел из-за того, что пришлось слишком много кричать.
— Я почти отправил тебе телеграмму, чтобы ты не приезжал, — сказал он. — Вся эта затея просто кошмар. Я здесь уже пять дней и до сих пор жду, когда хоть что-нибудь пойдёт как надо. Посол в Брюсселе уверил меня, что министерство сельского хозяйства сможет предоставить нам два лендровера и вертолёт. А оказалось, что у них есть только мопед, да и тот сломан. Ещё посол в Брюсселе обещал, что мы сможем ехать прямо на север; но — внезапно — оказалось, что по дороге проехать нельзя, так как её переделывают китайцы, только нам об этом знать ни к чему. Что означает «внезапно», я тоже не знаю, потому что, по-видимому, они занимаются этим уже десять лет. В общем так, я думаю, что смог кое-что устроить, но нужно поспешить, — добавил он. — Самолёт в джунгли улетает через два часа, и мы должны быть в нём. У нас есть времени едва-едва, чтобы закинуть твой лишний багаж в гостиницу, и то если поторопимся. Э, что-то ведь тут лишнее, да?
Он с тревогой взглянул на меня, тащившего кучу сумок, а после, со всё возрастающим беспокойством, на кейсы от камер «Никон», объективов и треног, которые наш фотограф Алан ле Гарсмиер, прилетевший со мной, деловито загружал в микроавтобус.
— Ах да, кстати вспомнил, — сказал Марк. — Я тут только что выяснил, что нам, вероятно, не разрешат вывезти из страны никаких плёнок.
Я молча полез в микроавтобус. После тринадцати часов в самолёте из Парижа я был уставшим и дезориентированным и очень надеялся принять душ, побриться, хорошенько выспаться ночью, а уж после с утра за чашкой чая не спеша попытаться найти на карте Мадагаскар. Я попробовал собраться и взять себя в руки. Я вдруг осознал, что понятия не имею, зачем я, писатель, автор юмористической приключенческой фантастики, здесь нахожусь. Я сижу, моргая от яркости тропического солнца, и пытаюсь понять, какой такой реакции ждёт от меня Марк. Он суетился вокруг, давал указания одному носильщику, терпеливо объяснял другому, что тот, вообще-то, не наши сумки понёс, производил запутанные переговоры с водителем — постепенно создавал из хаоса подобие порядка.
Мадагаскар, подумал я. Ай-ай, подумал я. Почти исчезнувший лемур. Отправляемся в джунгли через два часа. Мне отчаянно нужно было выдать что-нибудь блестящее и глубокомысленное.
— Э, ты думаешь, нам вообще удастся увидеть этого зверя? — спросил я, когда Марк забрался внутрь и захлопнул дверь. Он заулыбался мне.
— Ну, посол в Брюсселе уверил меня, что ни черта у нас не выйдет, никакой надежды, — сказал он, — разве что случайно повезёт. Добро пожаловать, — добавил он, когда мы начали слалом по рытвинам дороги в город, — на Мадагаскар.
Антананариву произносится как «Тананариве», большую часть нынешнего века так же его и писали. Когда в конце прошлого века французы захватили Мадагаскар («колонизировали» — слишком мягкое слово для тех, кто занял страну, которая и без их присутствия прекрасно себя чувствовала, но на которую Франция просто положила глаз), их возмутила забавная мадагаскарская привычка не произносить первый и последний слоги названий. Они решили, руководствуясь своим рациональным галлийским разумением, что раз название так произносится, то, чёрт возьми, пусть оно так и пишется. Вот как если бы кто-нибудь захватил Англию и объявил нам, что теперь Лейчестер надо писать «Лестер» и нам должно это нравиться. Принудить к такому написанию нас можно бы было, но нам бы это не нравилось, как и мадагаскарцам. Когда они избавились от французов в 1960, они тут же восстановили старые написания названий и оставили себе только кухню и бюрократию.
Раньше я был автостопщиком без гроша в кармане, спал в полях и телефонных будках. Но мне пришла в голову идея, и одним из самых занятных её последствий стало то, что теперь издатели посылают меня в дорогущие туры по всему миру и снимают мне гостиничные номера, в которых, чтобы найти кровать, надо сначала открыть несколько дверей. Вообще-то, я как раз прибыл из США прямо с такого тура; и первой реакцией на то, что я сплю теперь на цементном полу в хижине, полной пауков, посреди джунглей, стало — как ни странно — небывалое облегчение. Недели мозготряски с Американ Экспресс смылись как грязь под душем, и я мог прилечь и наслаждаться чудесным, умиротворяющим, ужасным дискомфортом. Было заметно, что Марк не осознаёт сути дела, и поначалу он беспокойно спрашивал, показывая моё место на полу: «Э, тут нормально? Мне говорили, что будет матрас… Мм, может быть, попробовать взбить для тебя цемент?» А мне приходилось твердить: «Ты не понимаешь. Это здорово. Это чудесно. Я неделями о таком мечтал».
По правде говоря, прилечь мы вовсе не смогли. Ай-ай — ночное животное и днём свиданий не назначает. Тех нескольких ай-ай, о которых точно было известно, что они ещё существуют в 1985 году, можно было увидеть (или, как правило, не увидеть) на крохотном идиллическом островке под названием Нуси-мангабе, покрытом влажными тропическими лесами; он расположен вблизи северо-восточного побережья Мадагаскара, и туда перевезли ай-ай двадцать лет назад. Это их последнее убежище на земле, и никому не разрешается его посещать без специального правительственного разрешения, которое Марк раздобыл для нас. Здесь была наша хижина, и здесь мы ночь за ночью продирались сквозь лес под проливным дождём, освещая путь крохотными, слабыми фонариками (большие и мощные, которые я привёз, остались с «лишним» багажом в антананаривском «Хилтоне»), до тех пор… пока мы не встретили ай-ай.
Удивительно. Мы в самом деле нашли этого зверя. Нам удалось только мельком увидеть его в течение нескольких секунд, когда он медленно карабкался по ветке в паре футов над нашими головами и смотрел вниз сквозь дождь с безмятежным недоумением, пытаясь определить, что мы за штуки такие. Но в тот момент было сложно не почувствовать себя совершенно ошеломлённым.
Почему?
Потому что, как я осознал позже, я был обезьяной, смотревшей на лемура.
Прилетев из Нью-Йорка и Парижа в Антананариву на «Боинге-747», пролетев до Диего-Суареса на старом пропеллерном самолёте, приехав в порт Маруанцетры на ещё более старом грузовике, доплыв до Нуси-мангабе на лодке такой старой и разваливающейся, что её почти невозможно было отличить от коряг на берегу, и, наконец, предприняв ночную прогулку в древний тропический лес, мы как бы совершили путешествие назад во времени, сквозь все фазы наших экспериментов с прутьевой технологией, в ту среду обитания, из которой мы изначально вытеснили лемуров. И вот он, один из самых последних, смотрит на меня, как я уже говорил, с безмятежным недоумением.
На следующий день Марк и я сидели на ступеньках хижины в лучах утреннего солнца, делали заметки и обсуждали идеи для статьи о нашей экспедиции, которую я собирался написать для «Обзервера». Марк подробно объяснил мне историю лемуров, а я сказал, что, по-моему, здесь кроется ирония. Сперва Мадагаскар был для лемуров убежищем, свободным от обезьян, отделённым от континентальной Африки, а теперь Нуси-мангабе пришлось стать убежищем, свободным от обезьян, отделённым от Мадагаскара. И убежища становятся всё меньше и меньше, а обезьяны уже вот прямо тут — сидят и пишут заметки обо всём этом.
— Разница, — сказал Марк, — в том, что первое свободное от обезьян убежище получилось случайно. А второе — сами обезьяны и создали. Так что, полагаю, будет справедливо отметить, что рост нашего интеллекта дал нам не только большую силу, но и понимание последствий её использования. Он дал нам возможность контролировать нашу среду обитания, но также и возможность контролировать самих себя.
— Ну, к делу, — продолжил Марк. — К делу. Сейчас на Мадагаскаре двадцать один вид лемуров[1], из которых ай-ай считается самым редким. Это означает, что на сей момент он ближе всех к краю пропасти. Когда-то видов было больше сорока. Почти половину из них через край уже перетолкнули. Если говорить только о лемурах. Практически всё, что живёт во влажном тропическом лесу Мадагаскара, не живёт больше нигде. А от леса здесь осталось всего десять процентов. Если говорить только о Мадагаскаре. Ты был когда-нибудь в континентальной Африке?
— Нет.
— Один вид за другим оказываются на пути в небытие. И это весьма крупные животные. Осталось меньше двадцати северных белых носорогов, и идёт отчаянное сражение, чтобы защитить их от браконьеров. Они в Заире. Горные гориллы — с ними то же самое; они одни из ближайших живущих родственников человека, а мы почти истребили их за нынешний век. Но такое и во всём остальном мире творится. Ты слышал про какапо?
— Про что?
— Какапо. Это самый большой в мире, самый толстый, самый не-способный-летать попугай. Он живёт в Новой Зеландии. Самая странная птица из всех, что я знаю. И наверняка станет такой же знаменитой, как дронт, если исчезнет.
— Сколько их осталось?
— Сорок, и число уменьшается. А ты знаешь о речном дельфине из Янцзы?
— Нет.
— О драконе с Комодо? О родригесской летучей лисице?
— Подожди минуту, подожди минуту, — сказал я. Зайдя в хижину, я принялся нетерпеливо обшаривать всё вокруг в поисках одного из ценнейших обезьяньих творений. Оно состоит из прутьев, раздроблённых в кашу, сплюснутых в листы и скреплённых вместе чем-то вроде того, что раньше скрепляло вместе корову. Я вынес свой органайзер наружу и принялся перелистывать страницы, в то время как солнечный свет за моей спиной струился сквозь деревья и какие-то лохматые лемуры кричали друг другу всякое.
— Так, — сказал я, усаживаясь обратно на ступеньку. — Мне тут надо будет пару романов написать, но вот… э… что ты собираешься делать в 1988?
***
[1] По данным на 1985. В последние десятилетия было открыто много новых видов, также произошли некоторые перестановки в классификации, по поводу которой в научной среде до сих пор нет единого мнения. В настоящее время считается, что существует около ста видов лемуров. (Здесь и далее примечания переводчика.)
Всякое полезное:
Нуси-мангабе на гугломэпсах
Ай-ай на сайте МСОП
Четверть века спустя Марк и Стивен Фрай зырят на ай-ай в зоопарке
Отблагодарить переводчика можно посредством перечисления ему посильной суммы на карту Сбера 4817 7602 0663 3418.
Продолжение следует.