всемирный день борьбы
Jun. 26th, 2007 05:06 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
hygiyПроснумшись поутру, Кондратий Пантелеймонович осознал, что необходимо бороться. И даже не просто бороться - сражаться. Подобно шаровой молнии мысль эта ударила по его разуму. "Не допустим!.." – тут же крикнул он сгоряча, высунувшись в форточку. "Я вот уже!.." – снова крикнул он. Потребность в немедленном действии стремительно росла в нём как... как... как слон! Вот.
Как был, в одних портах, ринулся он на улицу. Слова пламенного воззвания крутились по всему его организму; он будет жечь сердца людей междометиями, сказуемыми и суффиксами. Впрочем, нет. Суффикс – это же такой декоративный цветок, как им можно жечь? Суффиксом он жечь не будет.
Кондратий Пантелеймонович второпях заглянул под лавку, стоявшую у подъезда. Под лавкой сидела соседская ручная выхухоль. "Я эта!.." – сказал выхухоле Кондратий Пантелеймонович. "А ты тут! Ужо!.." – строго добавил он. Выхухоль не хотела сражаться, равнодушная скотина. Но во всём мироздании не было сейчас таких преград, которых не смог бы одолеть Кондратий Пантелеймонович, народный трибун и глашатай. "Надо сказать ей какой-нибудь сказуемое", - тут же решил он. Сказуемых было много: было вот сказуемое "пы", а ещё были сказуемые "у" и "хо". Но любимым сказуемым Кондратия Пантелеймоновича по-прежнему оставалось сказуемое "га". Га – чудное сказуемое, словно лучик солнца, песнь зимородка предрассветной порой; словно тихий ручеёк в знойный полдень.
Лик Кондратия Пантелеймоновича озарился неземным озарением. "Га", - величественно произнёс он. Млекопитающее внимало. "Га", - торжественно и плавно ещё одно сказуемое покинуло его носоглотку. Выхухоль, казалось, тоже стала озаряться. Но борьба уже начала изнурять Кондратия Пантелеймоновича, он чувствовал, что силы покидают его. Кондратий Пантелеймонович собрал последние ньютоны, но ньютонов было устрашающе мало. В пылу битвы позабыл он, не уберёгся, а теперь поздно... Ужас обуял Кондратия Пантелеймоновича. Где он теперь, глашатай и трибун? А ведь победа, казалось, так близка. Отчаяние сдавило благородное сердце Кондратия Пантелеймоновича, и повалился он навзничь, бездыханный.
Помните, люди.
Как был, в одних портах, ринулся он на улицу. Слова пламенного воззвания крутились по всему его организму; он будет жечь сердца людей междометиями, сказуемыми и суффиксами. Впрочем, нет. Суффикс – это же такой декоративный цветок, как им можно жечь? Суффиксом он жечь не будет.
Кондратий Пантелеймонович второпях заглянул под лавку, стоявшую у подъезда. Под лавкой сидела соседская ручная выхухоль. "Я эта!.." – сказал выхухоле Кондратий Пантелеймонович. "А ты тут! Ужо!.." – строго добавил он. Выхухоль не хотела сражаться, равнодушная скотина. Но во всём мироздании не было сейчас таких преград, которых не смог бы одолеть Кондратий Пантелеймонович, народный трибун и глашатай. "Надо сказать ей какой-нибудь сказуемое", - тут же решил он. Сказуемых было много: было вот сказуемое "пы", а ещё были сказуемые "у" и "хо". Но любимым сказуемым Кондратия Пантелеймоновича по-прежнему оставалось сказуемое "га". Га – чудное сказуемое, словно лучик солнца, песнь зимородка предрассветной порой; словно тихий ручеёк в знойный полдень.
Лик Кондратия Пантелеймоновича озарился неземным озарением. "Га", - величественно произнёс он. Млекопитающее внимало. "Га", - торжественно и плавно ещё одно сказуемое покинуло его носоглотку. Выхухоль, казалось, тоже стала озаряться. Но борьба уже начала изнурять Кондратия Пантелеймоновича, он чувствовал, что силы покидают его. Кондратий Пантелеймонович собрал последние ньютоны, но ньютонов было устрашающе мало. В пылу битвы позабыл он, не уберёгся, а теперь поздно... Ужас обуял Кондратия Пантелеймоновича. Где он теперь, глашатай и трибун? А ведь победа, казалось, так близка. Отчаяние сдавило благородное сердце Кондратия Пантелеймоновича, и повалился он навзничь, бездыханный.
Помните, люди.