роковая пицца или как я чуть не сдох
Sep. 27th, 2007 04:27 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
hygiyВарнинг: под катом почти пять страниц двенадцатым шрифтом.
То было время пицц. В том смысле, что моя техника приготовления пиццы достигла тогда экстремума. Изделья получались вкусными и питательными, потому изготовлялись относительно часто. Минусами были трудоёмкость и длительность процесса. На это дело уходило часа 1,5-2.
Разбадяжить сию горькую чашу было призвано моё ноу-хау: за те же 1,5-2 часа сотворялось одновременно несколько пицц, но я не пёк их сразу, а складировал в холодильник, в камеру глубочайшей заморозки, откуда впоследствии они извлекалось по мере необходимости, помещались в "духовой шкаф" - и через пятнадцать минут всё готово. По вкусовым качествам оно несколько уступало свежеприготовленному изделью, но было вполне потребляемо.
Один такой полуфабрикат пролежал в холодильнике недели две. Он-то и стал роковым.
В тот памятный вечер я вернулся со службы как обычно после полуночи, скотски уставший. Хотелось есть и не хотелось готовить. Но в резерве было секретное оружие, и через пятнадцать минут уже можно было приступать к трапезе. На вкус трапеза оказалась... хм-хм... почему-то ниже обычных стандартов. Было в этой пицце что-то неуловимое не то. Отринув сомнения, я съел её всю.
Сомнения возродились, когда я проснулся посреди ночи. Чувство было такое, что грядут последствия офигеннейшей пьянки. Первой мыслью было: "Зачем же я так вчера... Стоп. Я вчера вообще не пил. 50 грамм коньяка не в счёт, это не доза..."
Я сделал движение головой - и вдруг меня по страшному замутило. Комната опрокинулась, и я очутился внутри какой-то инквизиторской центрифуги. "Хуяссе..." - едва успел я подумать вторую мысль, оперативно метнувшись к санузлу, где вся пицца тут же изверглась из меня на волю.
То есть, это я думал (третьей мыслью), что вся. Но желудок был другого мнения. Минут через двадцать всё повторилось. И опять, и снова, и ещё. И даже когда у кролика уже совсем-совсем ничего не осталось, действо продолжалось, несмотря ни на что. Как та каучуковая бомба, которая разрушила уже сто городов и всё ещё прыгает.
Прошу прощения за такие интимности, но они необходимы для повествования.
Часам к семи утра, когда этот кошмар вроде бы поутих, я напоминал опустевший тюбик от зубной пасты. "Хуяссе..." - подумал я ещё раз и решил, что вроде бы можно, наконец, поспать. Но не тут то было. Начался пиздец другого рода. У меня почему-то скрючило пальцы. Разогнуть их и как-то ими манипулировать стало невозможно. Нечто странное сделалось с физиономией: она начала строить кому-то рожи, практикуясь, вероятно, в передаче непередаваемой гаммы чувств, как выражаются некоторые авторы. Напрактиковавшись вволю, она застыла в полюбившейся гримасе. Челюсти было не разжать. Потом свело руки, ноги и вообще всё, что можно. Я очутился внутри деревянного тела, которое меня практически не слушалось. Заместо тюбика я стал паралитиком-буратиной.
Эта хрень продолжалась час или два, всё больше и больше усиливаясь. "Наверно так коченеют трупы", - философствовал я.
Истина была рядом, потому как мне уже приходилось прилагать усилия, чтобы просто дышать. Мир вокруг мерцал и тускнел, и ангел смерти с огненным мячом уже ошивался где-то неподалёку. Тут я понял, что если вот сейчас закрою глаза - а они уже закрывались сами - то просто отъеду в мир иной без шуму и пыли.
Здесь, конечно, есть соблазн пуститься в рассуждения о том, что жизнь - говно, бабы - козлы, мужики - бляди, что лучше б тогда было лыжи и откинуть и пр. Автор героически отвергает сей соблазн. У него в то время были кое-какие планы на ближайшее будущее, и вот так безыдейно подыхать не хотелось.
Я решил озаботиться своим спасением. Встать с кровати я не мог. Воззвать к домочадцам тоже: моё "ммм-мм" робко глохло, не долетая даже до двери. "Хуяссе... - подумал я в очередной раз. - А что, собственно, делать?"
Конечно, проявить выдумку и смекалку.
Представьте, что вместо рук и ног у вас протезы, и двигать ими можно только акробатически изгибаясь всем корпусом. Далеко не сразу мне удалось выудить со стола (он рядом с кроватью) сотовый телефон. Ещё некоторое время ушло на то, чтобы набрать собственный домашний номер.
Первая попытка диалога бездарно провалилась. Мои "умммн-ккк-мм" были недоумённо отвергнуты. Ко второму разу я сконцентрировался и смог выдавить: "З..ди к... мне".
Войдя в комнату, маман разом оценила обстановку.
- ...о-то ...не ннхрошо...
- ?
- ...трвилс...
- "Скорую" вызвать?
- ...гу.
Через час, когда прибыла "Скорая", апофеоз уже миновал. С грехом пополам я мог говорить и передвигаться, но было мне всё ещё весьма и весьма хреново.
В комнату явился врач "Скорой" - здоровенный бородатый мужик в белом халате.
- Ну чего, чего тут с тобой? - выдал он тоном, каким обращаются к нашкодившей собаке.
- Вот...
Далее последовало несколько сумбурное описание симптомов.
- Всё понятно, - заключил он. - Выпивал вчера?
- Нет... - честно ответил я, полагая, что 50 коньяка - это не значит "выпивать", и не стоит о них упоминать, дабы не усложнять ситуацию.
- Где работаешь?
Я сказал.
- А кем?
Я сказал.
- При такой работе и не пить?? - он был потрясён.
В ответ я попытался поведать свою грустную повесть про пиццу. Повесть воспринималась недоверчиво и была перебиваема вопросами: "А полис у тебя есть?.. А может всё-таки выпивал?.. Температуру мерил?"
Я почему-то раньше думал, что врачи "Скорой помощи" ходят с такими чемоданчиками, где у них лежат всякие полезные вещицы: перцовые пластыри, противоядия от укусов ядовитых змей, складные "утки" - да мало ли, что может в работе пригодиться. У этого чемоданчика не было. У него с собой вообще ничего не было, даже термометра. В ответ на мои уверения, что температура в норме, он безапелляционно сказал:
- Всё равно измерь.
"Для протокола, наверное", - подумал я и покорился. Процедура, впрочем, благополучно свершилась местным, домашним термометром. В течение неё мужик пытался доискаться правды неожиданными каверзными вопросами:
- Точно не пил вчера? - раскатисто вопрошал он.
"Блять, заебал, - думал я. - Чего ему непонятно-то? Всадил бы уколов каких-нибудь или колёс дал и валил бы себе".
Мужик обозрел "36,6" на термометре и изрёк вердикт:
- Ну чего, надо в больницу тебя везти.
Во бля... Тут всё серьёзно.
Честно говоря, я был уверен, что до транспорта меня потащат на носилках. Я думал, это обычное явление, и немного смущался тем, сколь по-дурацки я буду на этих носилках выглядеть. О, как я был наивен!
- Ну ладно, ты пока одевайся, а я спущусь, в машине подожду.
С этими словами добрый доктор Айболит покинул помещение.
Ну-ну.
"Наверно в машине со мной что-нибудь облегчающее всё же сотворят, чтоб живым довезти", - доверчиво думал я, делая убогие попытки завязать шнурки.
Это был первый раз в жизни, когда я катался на "Скорой". Надеюсь, что и последний. До того момента откровения работу "Скорой помощи" я, в основном, представлял по просмотренным (ввиду слабоумия) зарубежным кинофильмам.
- Капельницу нах! Зелёнку! Кислород!
- Доктор, блять, мы его теряем! Пульс нитевидный!
- Разряд, блять!...
Ба-бах!
- Адреналину нах! Спирт, огурец! Водочную клизму!..
Тут ещё сирена такая: уиу-уиу-уиу!!...
Где-то так, в общем.
"Скорую помощь" изображала отреставрированная и перекрашенная маршрутка. Что же я узрел, доковыляв до неё на негнущихся ногах и проникнув кое-как вовнутрь?
Посреди салона располагалась койка, обитая полиэтиленом говнистого цвета. Сбоку пара сидений. Над койкой с потолка свисали две петли, дабы, как мне любезно сообщили, во время движения за них держаться, чтобы с этой койки не ёбнуться. И больше там не было ни-ху-я. То есть, совсем. Просто ничего.
Доктор и водила лениво покуривали на передних сидениях. Мне было галантно предложено прилечь. Да я, говорю, и посидеть могу. "Не-не, давай ложись". Типа, мало ли чего, а нас потом совесть замучает. Заботливые какие. Чувствуя себя немного идиотом, я взгромоздился на койку, ухватился за петельки, и мы поехали. Петельки пришлись кстати, потому что на этой лежанке было примерно как на катке, особенно на поворотах.
Выяснилось, что везли меня в лечебницу, расположенную где-то на окраине города. Такие районы в народе именуют "ебеня" или "чепыжи". Я там и не был никогда. Знакомые урбанистические пейзажи за окнами сменились незнакомыми. Мы мчались в неведомое.
"Скорая" свернула с трассы, покружилась по закоулкам, въехала сквозь покосившиеся чёрные ворота на, как я понял, территорию больницы и принялась кружить уже там. Наконец, мы остановились перед типичной "хрущёвкой", лишённой подъездов, однако с парадным входом по центру здания и ступеньками, ведущими к нему.
Вообще-то я в больницах не специалист. С какими-то соматическими хворями я там не лежал никогда, а потому не в курсе, какие у них там обычаи и обряды.
Хрен знает, что я ожидал увидеть. Наверно тоже чего-нибудь из буржуйских фильмов: кругом снуют каталки с издыхающими организмами, носятся люди в белых халатах со всякими бумагами и предметами, раздаются отчаянные крики: "В операционную резче, блять! Ещё минута - и пиздец!.." Все спешат, суетятся, словом, жизнь кипит.
У нас по-другому, нам эта буржуйская суета ни к чему. Человек простой: помрёт - так помрёт, выздоровеет - так выздоровеет... Отечественная лечебница напоминала... Даже затрудняюсь сказать, что она напоминала. По обе стороны от входа тянулся сумрачный гулкий кафельный коридор. В одном конце его, где-то в туманной дали, маячил одинокий обморок в пижаме... Хочется что-то добавить к описанию, но... нечего добавлять. Там больше не было никого и ничего.
Тревожа своей громовой поступью "патриархальную тишину", мы достигли двери с табличкой "Приёмный покой". "Наконец-то, - думаю, правда, уже как-то неуверенно. - Вот здесь-то и начнётся настоящая медицина. Там наверно куча всяких настоящих медицинских приборов: термометров, кружек Эсмарха... этих... кардиостимуляторов... Всего меня исследуют, вколют чего-нибудь куда-нибудь... И печаль отступит, и тоска пройдёт..."
Жестокая реальность расхуярила мои наивные детские мечты в пух и прах.
В "Приёмном покое" опять же никого не было. Интерьер навевал уже конкретные ассоциации с домом для старух из "Двенадцати стульев". Впечатление было такое, что оттуда было спижжено вообще всё, что только можно. Остались: стол, стул, кушетка, ширма в углу. На стене - агитплакат брежневских времён, типа: "Тщательно подтёртая задница - залог здоровья". И это был там единственный предмет, имевший непосредственное отношение к медицине.
Мужик удалился, бросив: "Сиди тут, сейчас врача приведу. Если проблеваться захочешь или ещё чего - за ширмой ведро".
Ага, ну, значит, ведро ещё - тоже наверно медицинское...
Я стал сидеть.
Ещё в машине я почувствовал, что мне значительно полегчало, и непосредственной угрозы жизни уже нет. Теперь же обнаружилось, что я могу шевелить пальцами, челюстями и прочими штуками.
Довольно скоро мужик вернулся с чувихой лет тридцати. Они теперь уже на пару принялись задавать мне вопросы, которые опять сводились в основном к моему социальному статусу и "много ли вчера пили". В финале я во второй раз поведал свою грустную повесть про пиццу, каковая повесть сопровождалась скептическими ухмылками и остроумными (как они считали) комментариями. Наконец, чувиха глубокомысленно выдала, что из-за всей этой херни "у Вас обессоливание организма, потому Вас и колбасит; таблеток Вам надо таких-то и таких-то, минералки..." Мужик обрадовано поддакивал, типа он с самого начала всё так и знал.
Ну нафига ж меня сюда было возить, если всё это можно было на месте выяснить или рассказать по телефону?
Подобные симптомы и их причины, кстати, описаны в легендарных "Ста способах самоубийства", ну там, если выпить сколько-то дофигищща литров воды, то будет обессоливание, судороги - и кирдык. Но не будем отвлекаться.
Сейчас мне, думаю, всё же что-нибудь вколют. Или колёс дадут. Или ещё не знаю что... Хуй там.
- Посиди, - говорят. - Сейчас врач придёт, тебя оформит.
И они ушли.
Я опять стал сидеть, гадая, что это значит - "оформит". Болезнь, тем временем, отступала. Настолько, что где-то через полчаса, когда вновь распахнулись врата "Приёмного покоя", я мог уже вполне членораздельно выговорить "ой бляяя..."
Врачиха, в лице свирепой толстой тётки, обозревала меня, словно увядший гладиолус около мусорного ящика. Вероятно, недуг обострил мои парапсихологические способности, и мне казалось, что я читаю её мысли: "Тебя ещё, мудака, не хватало... Я тут и без того на части разрываюсь... Навязался на мою голову..."
Тётка припарковалась на стул, разложила перед собой - finally! - какие-то бумаги и принялась там калякать, задавая мне всё те же ебанутые вопросы: вес, рост, пол, семейное положение... Чувствуя, что дохожу до кондиции, и мне придётся сейчас в третий раз излагать всю историю, я решил взбунтоваться.
- Я дико извиняюсь, - говорю, - вы меня вообще-то лечить будете когда-нибудь?
- Конечно. Вы сменную одежду взяли?
- Ч... чево?
- Сменную одежду? Тапочки?
- Зачем?
- Ну, вы на госпитализацию собираетесь или нет?.. - несколько раздражённо так.
- Какая нафик госпитализация?
- ... Ну ладно, вам потом привезут...
- Когда - потом? Это на сколько вообще?
- Ну, полежите недельку...
- Сколько??!
- ... вас обследуют...
Я, как говорится, обалдел.
- Нет, недельку - это исключено.
- Ну а как же? - её негодование по поводу моего неверия в методы современной медицины было вполне убедительно.
- Вы знаете, мне уже лучше. Да-да, гораздо лучше. Я, пожалуй, пойду.
- То есть от госпитализации отказываетесь?
- Отказываюсь.
- Ну что ж...
Она несколько сникла и даже выписала мне пару рецептов.
- Если хуже станет, снова звоните - мы приедем.
- Конечно, конечно...
Потом с меня на прощание содрали рублей двести за "скорую помощь" и "первичный осмотр", ибо полиса таки не было. И я исторгнулся из этого заведения на волю.
На воле была ещё не зима, но уже и не осень. Ещё не день, но уже и не утро.
Ноги держали слабо, и я хотел было вызвать тачку, но тут до меня дошло, что я не знаю ни адреса, ни где это примерно находится - ничего. Я доковылял до угла строения и узрел на стене большую чёрную цифру 4. Названия улицы, конечно, не было. Возвращаться и спрашивать совершенно не хотелось, и я побрёл по раскисающему снегу в направлении, где шумела и гудела автострада.
Будьте здоровы, граждане.
То было время пицц. В том смысле, что моя техника приготовления пиццы достигла тогда экстремума. Изделья получались вкусными и питательными, потому изготовлялись относительно часто. Минусами были трудоёмкость и длительность процесса. На это дело уходило часа 1,5-2.
Разбадяжить сию горькую чашу было призвано моё ноу-хау: за те же 1,5-2 часа сотворялось одновременно несколько пицц, но я не пёк их сразу, а складировал в холодильник, в камеру глубочайшей заморозки, откуда впоследствии они извлекалось по мере необходимости, помещались в "духовой шкаф" - и через пятнадцать минут всё готово. По вкусовым качествам оно несколько уступало свежеприготовленному изделью, но было вполне потребляемо.
Один такой полуфабрикат пролежал в холодильнике недели две. Он-то и стал роковым.
В тот памятный вечер я вернулся со службы как обычно после полуночи, скотски уставший. Хотелось есть и не хотелось готовить. Но в резерве было секретное оружие, и через пятнадцать минут уже можно было приступать к трапезе. На вкус трапеза оказалась... хм-хм... почему-то ниже обычных стандартов. Было в этой пицце что-то неуловимое не то. Отринув сомнения, я съел её всю.
Сомнения возродились, когда я проснулся посреди ночи. Чувство было такое, что грядут последствия офигеннейшей пьянки. Первой мыслью было: "Зачем же я так вчера... Стоп. Я вчера вообще не пил. 50 грамм коньяка не в счёт, это не доза..."
Я сделал движение головой - и вдруг меня по страшному замутило. Комната опрокинулась, и я очутился внутри какой-то инквизиторской центрифуги. "Хуяссе..." - едва успел я подумать вторую мысль, оперативно метнувшись к санузлу, где вся пицца тут же изверглась из меня на волю.
То есть, это я думал (третьей мыслью), что вся. Но желудок был другого мнения. Минут через двадцать всё повторилось. И опять, и снова, и ещё. И даже когда у кролика уже совсем-совсем ничего не осталось, действо продолжалось, несмотря ни на что. Как та каучуковая бомба, которая разрушила уже сто городов и всё ещё прыгает.
Прошу прощения за такие интимности, но они необходимы для повествования.
Часам к семи утра, когда этот кошмар вроде бы поутих, я напоминал опустевший тюбик от зубной пасты. "Хуяссе..." - подумал я ещё раз и решил, что вроде бы можно, наконец, поспать. Но не тут то было. Начался пиздец другого рода. У меня почему-то скрючило пальцы. Разогнуть их и как-то ими манипулировать стало невозможно. Нечто странное сделалось с физиономией: она начала строить кому-то рожи, практикуясь, вероятно, в передаче непередаваемой гаммы чувств, как выражаются некоторые авторы. Напрактиковавшись вволю, она застыла в полюбившейся гримасе. Челюсти было не разжать. Потом свело руки, ноги и вообще всё, что можно. Я очутился внутри деревянного тела, которое меня практически не слушалось. Заместо тюбика я стал паралитиком-буратиной.
Эта хрень продолжалась час или два, всё больше и больше усиливаясь. "Наверно так коченеют трупы", - философствовал я.
Истина была рядом, потому как мне уже приходилось прилагать усилия, чтобы просто дышать. Мир вокруг мерцал и тускнел, и ангел смерти с огненным мячом уже ошивался где-то неподалёку. Тут я понял, что если вот сейчас закрою глаза - а они уже закрывались сами - то просто отъеду в мир иной без шуму и пыли.
Здесь, конечно, есть соблазн пуститься в рассуждения о том, что жизнь - говно, бабы - козлы, мужики - бляди, что лучше б тогда было лыжи и откинуть и пр. Автор героически отвергает сей соблазн. У него в то время были кое-какие планы на ближайшее будущее, и вот так безыдейно подыхать не хотелось.
Я решил озаботиться своим спасением. Встать с кровати я не мог. Воззвать к домочадцам тоже: моё "ммм-мм" робко глохло, не долетая даже до двери. "Хуяссе... - подумал я в очередной раз. - А что, собственно, делать?"
Конечно, проявить выдумку и смекалку.
Представьте, что вместо рук и ног у вас протезы, и двигать ими можно только акробатически изгибаясь всем корпусом. Далеко не сразу мне удалось выудить со стола (он рядом с кроватью) сотовый телефон. Ещё некоторое время ушло на то, чтобы набрать собственный домашний номер.
Первая попытка диалога бездарно провалилась. Мои "умммн-ккк-мм" были недоумённо отвергнуты. Ко второму разу я сконцентрировался и смог выдавить: "З..ди к... мне".
Войдя в комнату, маман разом оценила обстановку.
- ...о-то ...не ннхрошо...
- ?
- ...трвилс...
- "Скорую" вызвать?
- ...гу.
Через час, когда прибыла "Скорая", апофеоз уже миновал. С грехом пополам я мог говорить и передвигаться, но было мне всё ещё весьма и весьма хреново.
В комнату явился врач "Скорой" - здоровенный бородатый мужик в белом халате.
- Ну чего, чего тут с тобой? - выдал он тоном, каким обращаются к нашкодившей собаке.
- Вот...
Далее последовало несколько сумбурное описание симптомов.
- Всё понятно, - заключил он. - Выпивал вчера?
- Нет... - честно ответил я, полагая, что 50 коньяка - это не значит "выпивать", и не стоит о них упоминать, дабы не усложнять ситуацию.
- Где работаешь?
Я сказал.
- А кем?
Я сказал.
- При такой работе и не пить?? - он был потрясён.
В ответ я попытался поведать свою грустную повесть про пиццу. Повесть воспринималась недоверчиво и была перебиваема вопросами: "А полис у тебя есть?.. А может всё-таки выпивал?.. Температуру мерил?"
Я почему-то раньше думал, что врачи "Скорой помощи" ходят с такими чемоданчиками, где у них лежат всякие полезные вещицы: перцовые пластыри, противоядия от укусов ядовитых змей, складные "утки" - да мало ли, что может в работе пригодиться. У этого чемоданчика не было. У него с собой вообще ничего не было, даже термометра. В ответ на мои уверения, что температура в норме, он безапелляционно сказал:
- Всё равно измерь.
"Для протокола, наверное", - подумал я и покорился. Процедура, впрочем, благополучно свершилась местным, домашним термометром. В течение неё мужик пытался доискаться правды неожиданными каверзными вопросами:
- Точно не пил вчера? - раскатисто вопрошал он.
"Блять, заебал, - думал я. - Чего ему непонятно-то? Всадил бы уколов каких-нибудь или колёс дал и валил бы себе".
Мужик обозрел "36,6" на термометре и изрёк вердикт:
- Ну чего, надо в больницу тебя везти.
Во бля... Тут всё серьёзно.
Честно говоря, я был уверен, что до транспорта меня потащат на носилках. Я думал, это обычное явление, и немного смущался тем, сколь по-дурацки я буду на этих носилках выглядеть. О, как я был наивен!
- Ну ладно, ты пока одевайся, а я спущусь, в машине подожду.
С этими словами добрый доктор Айболит покинул помещение.
Ну-ну.
"Наверно в машине со мной что-нибудь облегчающее всё же сотворят, чтоб живым довезти", - доверчиво думал я, делая убогие попытки завязать шнурки.
Это был первый раз в жизни, когда я катался на "Скорой". Надеюсь, что и последний. До того момента откровения работу "Скорой помощи" я, в основном, представлял по просмотренным (ввиду слабоумия) зарубежным кинофильмам.
- Капельницу нах! Зелёнку! Кислород!
- Доктор, блять, мы его теряем! Пульс нитевидный!
- Разряд, блять!...
Ба-бах!
- Адреналину нах! Спирт, огурец! Водочную клизму!..
Тут ещё сирена такая: уиу-уиу-уиу!!...
Где-то так, в общем.
"Скорую помощь" изображала отреставрированная и перекрашенная маршрутка. Что же я узрел, доковыляв до неё на негнущихся ногах и проникнув кое-как вовнутрь?
Посреди салона располагалась койка, обитая полиэтиленом говнистого цвета. Сбоку пара сидений. Над койкой с потолка свисали две петли, дабы, как мне любезно сообщили, во время движения за них держаться, чтобы с этой койки не ёбнуться. И больше там не было ни-ху-я. То есть, совсем. Просто ничего.
Доктор и водила лениво покуривали на передних сидениях. Мне было галантно предложено прилечь. Да я, говорю, и посидеть могу. "Не-не, давай ложись". Типа, мало ли чего, а нас потом совесть замучает. Заботливые какие. Чувствуя себя немного идиотом, я взгромоздился на койку, ухватился за петельки, и мы поехали. Петельки пришлись кстати, потому что на этой лежанке было примерно как на катке, особенно на поворотах.
Выяснилось, что везли меня в лечебницу, расположенную где-то на окраине города. Такие районы в народе именуют "ебеня" или "чепыжи". Я там и не был никогда. Знакомые урбанистические пейзажи за окнами сменились незнакомыми. Мы мчались в неведомое.
"Скорая" свернула с трассы, покружилась по закоулкам, въехала сквозь покосившиеся чёрные ворота на, как я понял, территорию больницы и принялась кружить уже там. Наконец, мы остановились перед типичной "хрущёвкой", лишённой подъездов, однако с парадным входом по центру здания и ступеньками, ведущими к нему.
Вообще-то я в больницах не специалист. С какими-то соматическими хворями я там не лежал никогда, а потому не в курсе, какие у них там обычаи и обряды.
Хрен знает, что я ожидал увидеть. Наверно тоже чего-нибудь из буржуйских фильмов: кругом снуют каталки с издыхающими организмами, носятся люди в белых халатах со всякими бумагами и предметами, раздаются отчаянные крики: "В операционную резче, блять! Ещё минута - и пиздец!.." Все спешат, суетятся, словом, жизнь кипит.
У нас по-другому, нам эта буржуйская суета ни к чему. Человек простой: помрёт - так помрёт, выздоровеет - так выздоровеет... Отечественная лечебница напоминала... Даже затрудняюсь сказать, что она напоминала. По обе стороны от входа тянулся сумрачный гулкий кафельный коридор. В одном конце его, где-то в туманной дали, маячил одинокий обморок в пижаме... Хочется что-то добавить к описанию, но... нечего добавлять. Там больше не было никого и ничего.
Тревожа своей громовой поступью "патриархальную тишину", мы достигли двери с табличкой "Приёмный покой". "Наконец-то, - думаю, правда, уже как-то неуверенно. - Вот здесь-то и начнётся настоящая медицина. Там наверно куча всяких настоящих медицинских приборов: термометров, кружек Эсмарха... этих... кардиостимуляторов... Всего меня исследуют, вколют чего-нибудь куда-нибудь... И печаль отступит, и тоска пройдёт..."
Жестокая реальность расхуярила мои наивные детские мечты в пух и прах.
В "Приёмном покое" опять же никого не было. Интерьер навевал уже конкретные ассоциации с домом для старух из "Двенадцати стульев". Впечатление было такое, что оттуда было спижжено вообще всё, что только можно. Остались: стол, стул, кушетка, ширма в углу. На стене - агитплакат брежневских времён, типа: "Тщательно подтёртая задница - залог здоровья". И это был там единственный предмет, имевший непосредственное отношение к медицине.
Мужик удалился, бросив: "Сиди тут, сейчас врача приведу. Если проблеваться захочешь или ещё чего - за ширмой ведро".
Ага, ну, значит, ведро ещё - тоже наверно медицинское...
Я стал сидеть.
Ещё в машине я почувствовал, что мне значительно полегчало, и непосредственной угрозы жизни уже нет. Теперь же обнаружилось, что я могу шевелить пальцами, челюстями и прочими штуками.
Довольно скоро мужик вернулся с чувихой лет тридцати. Они теперь уже на пару принялись задавать мне вопросы, которые опять сводились в основном к моему социальному статусу и "много ли вчера пили". В финале я во второй раз поведал свою грустную повесть про пиццу, каковая повесть сопровождалась скептическими ухмылками и остроумными (как они считали) комментариями. Наконец, чувиха глубокомысленно выдала, что из-за всей этой херни "у Вас обессоливание организма, потому Вас и колбасит; таблеток Вам надо таких-то и таких-то, минералки..." Мужик обрадовано поддакивал, типа он с самого начала всё так и знал.
Ну нафига ж меня сюда было возить, если всё это можно было на месте выяснить или рассказать по телефону?
Подобные симптомы и их причины, кстати, описаны в легендарных "Ста способах самоубийства", ну там, если выпить сколько-то дофигищща литров воды, то будет обессоливание, судороги - и кирдык. Но не будем отвлекаться.
Сейчас мне, думаю, всё же что-нибудь вколют. Или колёс дадут. Или ещё не знаю что... Хуй там.
- Посиди, - говорят. - Сейчас врач придёт, тебя оформит.
И они ушли.
Я опять стал сидеть, гадая, что это значит - "оформит". Болезнь, тем временем, отступала. Настолько, что где-то через полчаса, когда вновь распахнулись врата "Приёмного покоя", я мог уже вполне членораздельно выговорить "ой бляяя..."
Врачиха, в лице свирепой толстой тётки, обозревала меня, словно увядший гладиолус около мусорного ящика. Вероятно, недуг обострил мои парапсихологические способности, и мне казалось, что я читаю её мысли: "Тебя ещё, мудака, не хватало... Я тут и без того на части разрываюсь... Навязался на мою голову..."
Тётка припарковалась на стул, разложила перед собой - finally! - какие-то бумаги и принялась там калякать, задавая мне всё те же ебанутые вопросы: вес, рост, пол, семейное положение... Чувствуя, что дохожу до кондиции, и мне придётся сейчас в третий раз излагать всю историю, я решил взбунтоваться.
- Я дико извиняюсь, - говорю, - вы меня вообще-то лечить будете когда-нибудь?
- Конечно. Вы сменную одежду взяли?
- Ч... чево?
- Сменную одежду? Тапочки?
- Зачем?
- Ну, вы на госпитализацию собираетесь или нет?.. - несколько раздражённо так.
- Какая нафик госпитализация?
- ... Ну ладно, вам потом привезут...
- Когда - потом? Это на сколько вообще?
- Ну, полежите недельку...
- Сколько??!
- ... вас обследуют...
Я, как говорится, обалдел.
- Нет, недельку - это исключено.
- Ну а как же? - её негодование по поводу моего неверия в методы современной медицины было вполне убедительно.
- Вы знаете, мне уже лучше. Да-да, гораздо лучше. Я, пожалуй, пойду.
- То есть от госпитализации отказываетесь?
- Отказываюсь.
- Ну что ж...
Она несколько сникла и даже выписала мне пару рецептов.
- Если хуже станет, снова звоните - мы приедем.
- Конечно, конечно...
Потом с меня на прощание содрали рублей двести за "скорую помощь" и "первичный осмотр", ибо полиса таки не было. И я исторгнулся из этого заведения на волю.
На воле была ещё не зима, но уже и не осень. Ещё не день, но уже и не утро.
Ноги держали слабо, и я хотел было вызвать тачку, но тут до меня дошло, что я не знаю ни адреса, ни где это примерно находится - ничего. Я доковылял до угла строения и узрел на стене большую чёрную цифру 4. Названия улицы, конечно, не было. Возвращаться и спрашивать совершенно не хотелось, и я побрёл по раскисающему снегу в направлении, где шумела и гудела автострада.
Будьте здоровы, граждане.